И тем не менее в истории человечества вновь и вновь возникали порядки, при которых, судя по всему, небольшой сегмент мужского населения достигал равновесия, и мальчиколюбие не вело к домогательствам и не мешало мальчику вырасти гетеросексуалом. То же впечатление можно вынести из написанного нашим юным другом. Он протестует против насилия над личностью, но принимает растущую близость со своим наставником, пусть даже только в поисках участия, которого мальчику не хватает в семье – полной, но неполноценной. Быть может, не лишне все же прислушаться к чувствам того, кому наносится пресловутая «неизгладимая травма».

Есть вещи, которые я просто не понимаю. Сколько не думай, понятно не становится. Взять, скажем, маму. Когда я приглашал ее на утренники (это когда я учился в начальной школе), она говорила, что ей некогда. Потом появлялась в последнюю минуту и тихо садилась в последнем ряду – и так каждый раз. Представляете? То есть она приходила, но сначала заставляла помучиться. Казалось бы, если все равно собираешься придти, что стоит так и сказать?

Потом еще похороны двоюродного дедушки. Он долго болел, и в гробу был сам на себя не похож. Мама сказала, что я все равно все забуду, только я помню… и очень подробно. Она, наверно, думала, что я маленький и ничего не понимаю.

Правда, Шон мне отчасти объяснил про маму. Он сказал, что я исключительно чувствительный ребенок, в смысле что улавливаю чужие эмоции. Мама со мной теряется. Шон говорит, что никто не виноват, это просто недоразумения.

Еще я спросил у него, правда я все забуду. Шон сказал, что тут мама права, хотя, я, может быть, запомню больше, чем все.

Но я не хочу ничего забывать. Пусть я ребенок, со мной происходят разные интересные вещи. Я попросил Шона, чтобы он научил меня отмечать дорогу, и он посадил меня за компьютер. Он создал для меня секретный файл, и я пишу в нем, как в журнале. (Это не дневник, дневники ведут девочки. Мальчики ведут журналы!) Он даже показал мне, как искать незнакомые слова в электронном словаре.

Теперь я всегда что-нибудь записываю, когда захожу к Шона. Я теперь часто захожу к Шону. Я, правда, решил записывать не факты, а впечатления. Так интереснее, а еще помогает успокоиться, когда разозлюсь.

Хотя про родителей, про Шона и про себя я записываю все точно, даже слово в слово.

Я помещу здесь много личного и даже неприличного, и все-таки некоторые подробности оставлю в своем внутреннем секретном файле. Потому что есть вещи, которые никого не касаются.

Все, иду ложиться. Это я встал в районе 4 утра, чтобы пописить, а потом не мог уснуть и решил позаписывать. Сейчас за шторами уже светает. Шон еще спит, все тихо, а я думаю про нас с ним. Он необыкновенный друг. Все время старается меня подучивать, но не как учитель, а так, подталкивает немножко, как товарищ.

Мы с Шоном познакомились в музыкальной школе, полтора года назад. Родители сказали, что в десять лет пора развивать таланты. Можно подумать, они считали, что у меня есть таланты! Само собой, меня отправили на музыку, то есть выбрали за меня. Я не против музыки, просто они могли сначала поинтересоваться, что нравится мне. Почему мне автоматически должно нравиться то, что нравится им. Правда, нет худа без добра – моим учителем оказался Шон.

Шону за сорок, но он не старый. Выглядит нормально, худой, обычного роста и потрясный учитель. Он всегда чувствует, где нужно помочь. Никто никогда меня так не понимал. Мама его одобрила, потому что я прогрессирую по музыке, а музыку она любит. Об этом я уже писал. Папа всегда занят и ничего не замечает, но он был доволен, что я хожу заниматься. А я был доволен, что появился человек, которому есть до меня дело.

Короче, через несколько месяцев он уже был не учитель, а друг. А может, это началось прямо с первого урока, не помню. Но факт, что у нас установился контакт. У нас особые рукопожатия и жесты. Мы разговариваем без слов. Звучит дико, но это правда. В районе второго месяца мы отбросили «мистеров» и обращаемся друг к другу по имени.

Между прочим, семиклассник, который ходил к нему заниматься до меня, до сих пор говорит ему «мистер» – после двух лет занятий!

Я стал очень прилежно делать задания по музыке. Не хотелось обижать Шона. Или хотелось произвести впечатление. По-любому, я здорово впрягался, когда готовился к его урокам.

Через полгода Шон пригласил меня на пятничный вечерний концерт для учеников в местной школе. У меня недавно был день рождения, и он сказал, что это будет запоздалым подарком. Но я был настоящим маменькиным сынком и никуда не хотел идти. Мне очень нравился Шон, но я панически боялся всего нового. Ну а Шон не стал настаивать, только спросил, можно ему обсудить это с моей матерью. Я не возражал, потому что думал, что мама будет против.

И вот ужас, она оказалась за! Сам не свой, я собрался на концерт. Когда я садился к Шону в машину, я был страшно рад ехать с ним и страшно боялся, что больше не увижу маму. Я был таким трусишкой! Я пятнадцать минут собирался с духом, прежде чем сказать «Привет!» Но Шон всегда умел меня успокоить, и скоро я был в норме.

Концерт был очень хороший и мне очень понравился… ну, и то, что я был с Шоном. А еще концерт был очень длинный. Мне тогда только исполнилось одиннадцать, и к концу концерта я уже клевал носом. Шон предложил мне переночевать у него. Поскольку до него было ближе, чем до меня, это было логично. Сотовый зазвонил, когда мы уже ехали к Шону (до сих пор не понимаю, как мама разрешила; впрочем, какая разница?).

Шон жил в конце тупика, в квартире на втором этаже. Маленькой, зато уютной и уединенной. Пока мы поднимались, я успел проснуться и стал с любопытством осматриваться. У него была только одна спальня, но Шон сказал, что уступит мне кровать, а сам устроится на кушетке. Он налил мне газировки, а потом вдруг попросил меня помыться перед сном.

Этого я не ожидал. Вообще-то я действительно стал довольно липким к концу дня. Так что мне и самому неловко было грязным лезть в чужую постель при первом визите. Шон сказал, что у него где-то завалялась маленькая пижама, и он ее поищет. В общем, я ужасно стеснялся, но пошел мыться. Шон показал мне, где какая вода, повесил свежее полотенце на вешалку поближе к душу и вышел, прикрыв дверь.

Я помылся, вытерся и вдруг понял, что Шон так и не принес пижаму. Я завернулся в полотенце и пошел искать Шона и найденную для меня одежду. Шон смотрел телевизор и попросил меня посидеть с ним до ближайшей рекламы. Я был не против, и он усадил меня рядом с собой на кушетку.

Я смущался, что сижу в одном полотенце, но он стал гладить волосики у меня на загривке, и я успокоился. Я несколько раз собирался спросить, что же мне надеть, но неохота было прерывать его. Шон заметил, как меня разморило, и предложил мне спать так.

Я уже засыпал, и мне было все равно; я только попросил его не говорить маме, что спал голым. Шон кивнул, продолжая гладить меня по шее и массировать плечи. А я ужасно люблю, когда мне щекочут или массируют спину. Я подвинулся к Шону, чтобы ему было удобнее. При этом полотенце развязалось и разъехалось, один конец упал на ковер, открыв мой бок.

Шон сказал мне лечь ему на колени, чтобы он помассировал мне спину; но стоило мне приподняться, полотенце совсем упало. Я оказался голым и сразу почувствовал, что Шону видны мои укромные места. От стыда я поскорее лег ему на колени. Он помассировал мне спину, и это было здорово. Его руки прошлись вниз по спине до конца, вызывая мурашки, и он пощекотал мне бока. А потом все ушло в туман, и я заснул глубоко-глубоко…

Это было почти год назад, но я помню, как проснулся на следующее утро: один, голый, в кровати Шона. Он повесил мои вещи на стул у кровати и вошел в спальню разбудить меня только часов в 9 утра. Он немножко растер мне спину и вышел, чтобы я оделся, а потом мы поехали завтракать.

И с тех пор мы еще много раз ходили на пятничные концерты, только теперь Шон спит на своей кровати со мной. Он спит в футболке и в трусах, а я так и сплю голый, как в первый раз. Дома мне бы за это надавали, а у Шона можно.

По утрам он всегда делает мне потрясающий массаж. Сегодня, правда, я никак не мог уснуть после хождения в ванную. Наверно, просто выспался – вчера мы ходили на пятый концерт цикла, и он закончился рано.

Я вот думаю про день рождения. По нумерологии это будет уникальный день. Мне исполнится 12 лет 12 апреля… Такого у меня больше не будет.

А еще я созерцаю (это слово мы проходили в школе) лежащее перед моим взором голое тело. На рассвете оно выглядит еще тощее. Я совершенный дохляк, хотя Шон со мной спорит. То есть у меня более-менее правильные пропорции, ну там руки-ноги длинноваты, неважно, но совершенно нет мускулов. Шон говорит, что это нормально для молодого человека, которому без пяти минут двенадцать. Дескать, потом все приложится. Не знаю, не знаю.

Когда я шевелю головой, мои давно нестриженные каштановые волосы скользят по плечам. Вот бы каким-нибудь чудом мои темно-карие глаза превратились в пронзительно-голубые. Все великие люди на нашей планете голубоглазые. Шону, правда, я нравлюсь и таким. Он говорит, что у меня загадочный взгляд.

Наконец, заложив руки за голову, я начинаю рассматривать свои укромные места. Пенис у меня нормальной длины, только очень тонкий, как круглый карандаш, которые дают в первом классе. И я обрезан (так, кажется, называется, когда человеку отрезают кожу, чтобы открыть головку пениса). И он не любит увеличиваться, как у Шона (я случайно видел один раз…) Только по утрам, перед тем как я пописию.

Может быть, я просто еще молод. Или дело в том, что у меня очень маленькие тестикулы. С этим даже Шон не спорит. (Когда я спросил, откуда он знает, он закашлялся.) Они чуть больше шариков Эдвила – это такие детские пилюли от головной боли. Такая мелкота, а сколько из-за нее боли, когда бьют в это место!

Вот как объяснить, что человек, с которым я знаком недавно, обо мне заботится. А родной отец, который знает меня всю жизнь, мной практически не интересуется? Кто-нибудь может мне сказать???

Я, наверно, снова уснул, потому что за шторами уже утро. Шона не было в постели, когда я проснулся, но он быстро вернулся и начал свой фирменный массаж спины. Поскольку я обычно при этом голый, про это я писать не буду. Я даже боюсь сказать маме, что сплю у Шона голышом – не хватало рассказывать про такие частные вещи в журнале, мало ли кому он потом попадется!

У нас с Шоном был долгий разговор про то, что можно писать, а чего нельзя. В конце концов он согласился, что все равно никто не узнает, кто я такой, и можно писать все. Что мне покажется важным, то и писать. Вот возьму и напишу про то, как он меня трогает… ну, не про все, наверно, где-нибудь все-таки остановлюсь.

Что значит потрогать человека? Трогать можно по-разному. Одно дело, когда учишь музыке, помогаешь что-то сделать или хочешь выслушать. Другое дело – когда трогают специально, когда это настоящий физический контакт. Я много могу сказать о человеке по рукопожатию. От некоторых людей у меня мурашки, даже если просто тронут меня за руку. Я думаю, прикосновение – это такой способ общения.

От Шона, например, я получаю только положительные вибрации. Его прикосновение успокаивает, утешает, но одновременно оно очень электрическое. Что на спине, что в укромных местах. (Да-да, там он тоже меня трогает!) У моих родителей прикосновения дружеские, но очень отчужденные, и мне этого мало.

Короче, у Шона массаж просто здоровский. Он всегда начинает с того, что тянет светлые волосики у меня на загривке, потом идет вдоль позвоночника. Если мы одни, он меня раздевает совсем, включая трусы и носки. Если честно, мне самому так больше нравится, так больше расслабляешься. Потом, у Шона классные руки. Твердые, дело делают, но не делают больно… не то что некоторые, которые торопятся, щиплют кожу и царапают мышцы.

А еще Шон успевает между делом пощекотать, касаясь одними кончиками ногтей. Это мне, пожалуй, нравится больше всего, хотя я знаю людей, которые бы этого не вынесли. У меня у самого делается гусиная кожа, особенно если он проводит ногтями по попе (по ложбинке!) или по мошонке. Иногда он добирается до задней стороны ног, и это ужасно щекотно.

Но я все равно не мешаю, потому что это ужасно приятно. Я только закрываю голову подушкой и хихикаю в нее. Вот если он добирается до пяток, я все-таки уворачиваюсь, потому что это уже выше моих сил.

Сегодня утром Шон долго массировал меня около поясницы. Шон расслаблял мне спину, потому что я помогал маме разравнивать лужайку и натрудил мышцы. Потом он стал щекотаться – начал с ног с внутренней стороны и добрался до мошонки. Шону нравится трогать мои укромные места. А мне что, я не против. В первый раз я подумал, что это как-то странно. А теперь мне по фигу, даже клево. Единственно что у меня мошонка поджимается до полного исчезновения. Совсем как когда я вылезаю из холодного бассейна, только у Шона я сухой; а еще у меня в этом месте появляются пупырышки. Сейчас Шон массирует мне позвоночник, и я вспомнил про другое.

Я так много думал про то, что Шон меня трогает. Это самое клевое в нашей дружбе. Это то, чего мне всегда не хватало. То есть мои родители тоже обо мне заботятся. Они хорошие, но все-таки я их не очень интересую. Когда папа меня куда-нибудь возит, он все время думает о своем. Я давно уже не целую маму, потому что она просто подставляет холодную щеку. У нее все время на уме какой-то список дел. Или это она меня воспитывает. В общем, не знаю, но между нами все время дистанция. Зато с Шоном мы в контакте – с первого же урока музыки, когда он тронул меня за плечо.

В общем, я страшно обрадовался, когда Шон объявил, что концерт, на который мы ходили, – часть цикла, и что будут еще концерты раз в два месяца. С тех пор был еще концерт в июне, а потом будет еще в сентябре. Мама теперь заполучила Шона в свою музыкальную группу, они подружились, и она не возражает, что Шон меня водит на концерты. Под этим предлогом я ночую у Шона, потому что в субботу мне идти на хор в церковь, а от него ближе.

Когда я ходил с Шоном второй раз, я взял с собой пижаму и все такое. Дома после концерта он опять сказал, чтобы я перед сном принял душ. Я сказал, что мне не хочется, но Шон настаивал, и пришлось идти мыться, чтобы он не возникал. После душа я опять завернулся в полотенце и пошел искать пижаму.

– Куда девалась моя пижама? – спросил я у Шона.

– Там, на стуле. – Он махнул рукой. – Но это необязательно. Давай сначала посмотрим телевизор?

Я собирался сесть рядом с ним на кушетку, но передумал, и вместо этого взял и нагло уселся к нему на колени. Я откинулся на него спиной, устроился поудобнее и уставился в ящик. Через минуту Шон предложил мне массаж спины.

– Ага, это было бы здорово! – сказал я с воодушевлением. Я помнил, что после первого культпохода Шон сделал мне необыкновенный массаж спины. Если б я знал, что за душ полагается массаж, я бы так не ломался. В общем, я сел прямо, и он начал массаж.

– Знаешь, у тебя спина еще мокрая, – сказал он. – Можно я тебя сначала вытру?

– Ага.

Он поставил меня на ноги, развязал полотенце и растер мое тело досуха. И хотя я стоял с голой попой, оказалось, что я уже не стесняюсь, и что быть голым даже приятно. Мне вдруг пришло в голову повернуться к Шону и стряхнуть на него остатки воды с волос, чтобы его намочить.

– Как же, как же, у тебя там уже ни капли не осталось, – сказал он со смехом. Я заметил, что Шон снова посмотрел на мои укромные места, но я не стал ничего говорить, а боднул его влажной шевелюрой в лицо.

– Так где обещанный массаж спины? – потребовал я.

– Знаешь, уже поздно, а у тебя завтра хор. Если хочешь, чтобы я продолжил, ложись в постель.

– Надеть пижаму?

– Как хочешь, – сказал он. – Я не настаиваю.

Я тут же запрыгнул в постель голым. Какой дурак станет одевать пижаму, когда обещан массаж спины.

Когда он уже уходил, мне не захотелось его отпускать, и я стал уговаривать его остаться на всю ночь.

– А ты представляешь, — сказал он, — что скажет твоя мама, когда узнает, что ты спал голым, да еще мы были с тобой в одной кровати?

Я представлял, но сказал, что нет. Только Шона это не успокоило.

– Да она ничего не узнает, – настаивал я. – Я ведь ей не скажу. И что в этом такого, ты же ничего мне не сделаешь.

Наконец Шон спросил, обещаю ли я хранить секрет. Я тут же пообещал. Он быстро переоделся в трусы и футболку и через минуту лежал со мной в постели. И трогал мое тело под одеялом, пока я не уснул.

На следующее утро у нас состоялся довольно странный разговор. Шон желал знать, не находит ли мама, что мы много бываем вместе. Я об этом как-то не думал. Я сказал, что вроде нет, но кто ее знает. Шон сказал, чтобы я не показывал виду, что мне так уж нравится гостить у него, а то она начнет ставить палки в колеса. Я подумал и понял, что он прав.

У меня была любимая тетя, и я бурно радовался перед ее визитами. Так мама скоро стала ограничивать наши контакты. Шон сказал, что с нами может случиться то же самое; я вынужден был согласиться. Я сказал, что буду как можно меньше говорить о нем дома. Он сказал, что это здравая идея, а еще попросил меня не рассказывать, чем мы занимались после концерта. Ну, это я и сам понимал. Я представлял, чтобы сказала мама, если бы узнала, что я спал голым. Да мне и не хотелось делиться с мамой нашими частными делами.

После нашего третьего концерта я сам пошел под душ, без уговоров. Я уже давно учился у Шона, и чувствовал себя с ним запросто. Я даже не стал заворачиваться в полотенце, когда вытерся. Было очень смешно разгуливать по квартире голышом. Я, конечно, взял с собой пижаму, но надевать ее не собирался. Я взял ее, только чтобы мама ничего не подумала. Я всегда мну вещи, так что она решит, что я ее надевал.

На следующее утро я проснулся от яркого солнечного света. Шон читал газету, лежа рядом со мной на кровати. Заметив, что я проснулся, он положил газету и начал щекотать мне грудь. Потом сбросил одеяло, открыв меня, и начал щекотать живот, и я уже не мог удержаться от смеха. И тут он задал странный вопрос. Шон спросил, можно ему пощекотать меня в укромных местах. Я сказал, что он чудик, но если ему так хочется, то пожалуйста.

Он сначала легонько пощекотал мне пенис, который я сам практически не трогаю. Я подумал, что он от этого станет твердым, как когда мне хочется писить, но нет. Потом Шон начал касаться тестикул. Это было ужасно щекотно, мне пришлось стиснуть зубы, а то бы я не вынес. Еще мне было неловко, и в то же время приятно. А еще Шон при этом делался как-то ближе, так что я совсем не возражал, что он меня там трогал, даже если это чудно.

Опера мне не нравится. Эти дамы на четвертом концерте голосили, как банда котов. Шону, по-моему, они тоже не понравились. Я хотел уйти, не дожидаясь конца, но Шон сказал, что это невежливо. А по-моему, это они невежливо обращались с моими ушами! Потом Шон тоже не выдержал, и мы сбежали перед последней песней.

Как только я оказался в его доме, я на радостях начал раздеваться, едва Шон закрыл дверь. Он смотрел, как туфли, штаны и рубашка слетают с моего тела и ложатся кучкой на кушетке. Шон сказал, чтобы я разделся совсем, и мне пришлось снять трусики прямо перед ним. Я немножко стеснялся, но оказавшись голым, сразу перестал. Мы немножко посмотрели телевизор, потом я поскакал в душ, потом мы отправились в постель. На следующее утро Шон впервые выдал свой клевый фирменный массаж. Этот массаж распространяется на тестикулы. Я от этого шизею. Чего Шон и добивается!

Шон массировал мою натруженную спину чуть не целый час (я смотрел по часам на тумбочке). Сегодня утром мне не надо на хор. Мама оставила сообщение у Шона на автоответчике, что хор отменен из-за болезни хормейстера. Мне надоело лежать на животе, и я повернулся на бок спиной к Шону. Он немножко пощекотал мой бок. Потом рука оказалась на моей груди и положила меня на спину.

– С добрым утром, Джаррет, – сказал Шон. – Как спалось моему маленькому Эльфу? – Это он меня так иногда называет. Мне не кажется, что я такой красавчик, но Шон говорит, что я очень симпатичный. Мол, когда я подрасту, девчонки будут сходить по мне с ума. Оно, конечно, хорошо бы, только не очень верится. Ну это дело будущего, пока мне ничего не надо. Только лежать здесь и нежиться от его знаков внимания.

Руки Шона перешели на мою грудь и начали массаж передней части тела. Это здоровская вещь, но я не собираюсь все описывать. Оставлю во внутреннем журнале. Я только намекну, что происходит, когда он подбирается к моим тестикулам. Потому что это ощущение не похоже ни на что. И мне ужасно хочется про это написать.

Вы, может быть, уже поняли, что мы обнаружили сверхчувствительность в районе мошонки. Мои орешки убегают в тепло, а мошонка поджимается и превращается в плоскую морщинистую заплатку под пенисом. У нее такой вид, как будто у меня вообще нет тестикул, хотя они никуда не пропадали; они просто удрали в живот. Но ощущение бесподобное! У меня бегают мурашки, и я не в силах пошевелиться, пока Шон не перестанет меня там трогать. Я могу только смотреть, как он щекочет. То он спускается по рубчику сбоку, то поднимается по шву в центре.

Но совсем не долго. Чтобы я не утратил остроту восприятия. И чтобы не задохнулся совсем! Ощущение потрясное. Сегодня утром было ничуть не хуже, и когда он вдруг остановился, я протянул туда руку пощупать. Мошонка была плоская и тугая. Орешков было не видно не слышно. Потом рука Шона присоединилась к моей и погладила этот район, чтобы снять чувствительность. Я убрал руку в сторону и почувствовал пенис Шона через его шорты. Жутко твердый.

– Шон, почему у тебя такой твердый пенис?

– Не знаю. Ни почему.

– А когда у меня тоже начнет вставать?

– Скоро. Когда подрастешь.

– Но мне уже скоро двенадцать, а я до сих пор не могу его поставить, – пожаловался я. – Я видел, что встает у детей гораздо младше!

Мы уже обсуждали эти вещи, это я просто такой нетерпеливый.

– Ты же знаешь, Джарретт, у каждого своя скорость развития.

– Но, может, можно что-нибудь сделать. Все мои друзья только и говорят о стояках, а у меня ничего не получается. Я чувствую себя уродом.

– А я думал, что у тебя встает, когда надо пописить.

– Ну спасибо, утешил. Сортирный стояк! Это же такая гадость!

– Гм… Да, пожалуй, – сказал Шон понимающе. – Знаешь, я тоже ожидал, что у тебя встанет, если пощекотать мошонку. Наверно, тебе нужен еще месяц-другой. Но вообще-то, Джарретт, я бы на твоем месте особо не беспокоился. Твое от тебя не уйдет. Придет время, начнется что положено, и это будет первый шаг к взрослению, и это хорошо. Но пока ты ребенок, не думай о завтра. Наслаждайся детством, поко оно не прошло. Я понимаю, для тебя сейчас это очень важно, но, скорее всего, они окажутся самой маленькой проблемой в твоей жизни.

Я думал, Шон нажмет на какие-то волшебные кнопки и решит проблему, но он не может. По крайней мере, я могу обсуждать сексуальные вещи; у меня дома о таких вещах не говорят. А Шон пока осматривал мою мошонку. Она уже не была такая сморщенная, но тестикулы еще не вернулись. Шон провел кончиком ногтя туда-сюда, и она снова поджалась, а я опять балдел и не сдвинул бы ноги даже под страхом смерти. Я понимаю, звучит дико. Мужчина трогает меня между ног. Никому я не разрешил бы даже посмотреть, не то что потрогать. А Шону – пожалуйста. И мне даже нравится… Может, я – педик?!

==>К главе 2