Лето началось плохо. Мы уехали сразу, как только позволила школа*, и до сентября, потому что у родителей летняя работа в курортном городе в двух часах езды от нас. Получалось, что я все лето не смогу ходить к Шону. Вдобавок мать все время ходила хмурая и придиралась ко мне. Я даже тост себе неправильно намазывал… не с того конца пачки*! И на любые мои просьбы ответом было молчание, как будто мне объявили бойкот. Я, конечно, и не заикался, чтобы съездить к Шону. И только мечтал, чтобы он позвонил и забрал меня отсюда хоть ненадолго.

К середине июля я уже впал в отчаяние. Странно: весь год ждешь летних каникул, а когда школа кончается, начинаешь жалеть, что ты не в школе. По крайней мере, на уроках тебя не так шпыняют!

А потом что-то случилось. Однажды вечером, когда я уже лег, остальные начали о чем-то спорить. Мне в спальне не было слышно слов, но судя по тону, дело было плохо. Мне даже было страшно прислушиваться. Всю ночь я ворочался, не зная, что меня ждет.

За завтраком у матери был такой сердитый вид, что я еле осмелился сказать «доброе утро». А она вдруг спросила, не буду ли я против пожить день-другой у Шона. С трудом сдерживая восторг, я тут же согласился. И вместо ужина я уже сидел в машине Шона, удаляясь с каждой минутой от темницы Франкенштейна. Я спросил у Шона, объяснила ли мама что-нибудь. Но она, оказывается, только сказала, что «возникли временные трудности». Ну и ладно. Главное, что я пережду их на расстоянии.

Раздевшись по привычке в доме Шона, я почувствовал, как меня отпускает напряжение, засевшее во всем теле. Я лежал на кушетке, головой на коленях у Шона, и вспоминал, что случилось за последние два месяца. Шон, как обычно, накрыл ладонью мои укромные места, и я чувствовал, как у него все больше твердеет в штанах. Поразительно, как может измениться жизнь за несколько часов. Утро обещало худшее лето в моей жизни, а вечер обернулся – лучшим! Где-то сейчас Ральфи? Я вдруг понял, что у меня есть вопрос к Шону.

– А что происходит с человеком, который подвергся домогательствам? – спросил я.

– А почему ты спрашиваешь? – насторожился Шон и почему-то убрал руку с моих укромных мест.

– Да так. Мне сказали, что моего друга домогались. – И я рассказал про Ральфи.

– И где теперь Ральфи?

– У каких-то опекунов, – сказал я. – А еще говорили, что мистер Уэксел находится под присмотром, только я не понял, что это значит.

– Это значит, что он в тюрьме.

– Как, за что? – воскликнул я, потрясенной участью мистера Уэксела. – Разве за домогательства сажают?

– За то, что делали мистер Уэксел и Ральфи, – да, – ответил Шон.

– Да что это такое – домогательства? Никто мне не хочет объяснить. Это слово есть в словаре? – Я высмотрел на полке словарь.

– Не знаю. Посмотри.

Я встал, достал книгу, лег обратно на кушетку и вернул ладонь Шона на свое голое тело. Он не отнял руку, но и массажа со щекоткой тоже не начал. Я поставил словарь поверх его руки и после долгих поисков нашел, что MOLEST – это оскорбительное или навязанное прикосновение.

– Ничего не понимаю! – пожаловался я. – Ральфи говорил, что ему нравилось, когда мистер Уэксел его трогал. При чем же тут домогательства?

– Наверно, дело в его юном возрасте. Считается, что ребенок не может решить, понравится ли ему прикосновение.

– Ах вот как. Но это же идиотизм. Ты можешь меня трогать где угодно, и меня это не оскорбляет, наоборот. Значит, ты мне не навязываешься. И что же, если мне только 12 лет, это автоматически считается домогательством?

– Знаешь, – ответил Шон, – детям до 16 лет, например, не разрешается водить машину.

– Так это другое дело, – сказал я. – Если человек не понимает, что делает, он может кого-нибудь убить своей машиной. Но неужели я не понимаю, хочу я или не хочу, чтобы трогали мои укромные места.

– Понимаешь, Джарретт, это все довольно сложно. Некоторые считают, что ты еще не дорос до того, чтобы распоряжаться своим телом, и у них есть свои резоны. На свете немало психов, которые любят запугивать и подчинять младших, навязывать то, чего те на самом деле не хотят – наркотики, воровство, секс. Беда в том, что законы против таких вещей часто приводят к противоположной крайности, ограничивая свободу. Те инспектор и инспекторша, которые задавали тебе неловкие вопросы, должны были защищать детей от дурной компании. Но они явно перестарались, особенно когда объясняли насчет членов семьи, которые помогают тебе мыться. С другой стороны, школа – не подходящее место для того, чем занимались Ральфи и мистер Уэксел.

– Неужели нельзя написать законы, в которых объясняется разница между человеком, который тебя моет, и психом, который пристает к тебе с домогательствами? Ведь получается, что у моих родителей и у тебя могут быть неприятности, хотя вы мне ничего плохого не делаете.

– Мда… Знаешь, даже если закон сух и краток, люди все-таки не обязаны быть такими же. Если к тебе пристанет псих, закон тебя защитит. Если же речь идет о физическом контакте с членами семьи и друзьями, против которого ты не возражаешь, то, наверно, ничего дурного не происходит. Ведь если тебе станет неприятно, ты всегда можешь сказать, чтобы они перестали. Вот если они не перестанут, тогда ты можешь призвать на защиту закон. Ко мне это тоже относится. Если тебе не понравится, что я делаю, скажи, и я сразу перестану. Только ты обязательно скажи, как другу. Договорились? – Я кивнул, и Шон продолжил: – Еще одно. Если бы кто-нибудь из ребят поинтересовался у тебя, сколько раз ты ходил в туалет, что бы ты ответил?

– Что это не его дело, – сказал я.

– Точно! – согласился Шон. Потом он обвел пальцем круг вокруг моего пениса и тестикул.

– Как ты называешь эти части тела?

– Укромные места.

– А знаешь, почему их так называют?

– Нет… Потому что о них никто не должен знать?

– Правильно. То, что связано с этими местами, – твое и только твое дело, – заявил Шон негромко, но решительно. – И если ты разрешаешь мне трогать тебя здесь, значит, я твой близкий друг. Но эта сторона нашей дружбы – наше частное дело, о котором никто не должен знать… Это не преступная тайна, но это частная жизнь. Согласен?

– Согласен, согласен. Только меня раздражает, что ты все время спрашиваешь, можно ли меня потрогать, когда я вовсе не возражаю.

– Хорошо, но обещай, что если тебе что-то не понравится, ты сразу скажешь.

– Ну разумеется!

У меня отлегло от сердца после этого разговора, особенно когда Шон снова стал трогать мои тестикулы. Так приятно находиться в центре внимания.

Остаток вечера мы просто дурачились и еще немножко посмотрели телевизор. Мы оба устали после долгого дня и к 9:30 уже были сонными. Я как полностью раздетый мог прямо лечь. А Шон стал переодеваться в шорты и футболку, и я спросил:

– Шон, а почему ты никогда не спишь голым?

– Потому что неприлично спать голым рядом с ребенком.

– Не понимаю, что в этом такого. По-твоему, если я голый, то это знак близкой дружбы. Может, мне тоже хочется, чтобы ты был голый.

На самом деле мне просто было любопытно кое-что выяснить, но я стеснялся спросить. Шон же не нашелся что возразить. Он выключил свет, разделся и впервые лег в постель голым. Пока он гладил мой загривок, я нашел рукой его укромные места. Пенис Шона мне был по фигу, мне хотелось узнать, какие у него тестикулы. Я знал, что мои еще маленькие, и мне было интересно, какие они должны быть у взрослого. И наощупь они оказались как мячи для гольфа. Ну, может меньше, может, мне так показалось по контрасту с моими. Я нащупал свои другой рукой, и они были как горошины! У Шона, пока я играл с его орешками, пенис стал тверденьким, но меня это не заинтересовало. Я просто хотел сравнить тестикулы, пока не заснул.

И на этом я бы и заснул, если бы не телефон. Звонила мать. Они говорили, говорили, и дошло до того, что «можете забрать его завтра». Я был просто вне себя. Было сказано, что я останусь здесь на две ночи, а теперь она хочет забрать меня на следующий же день. Ее дурное настроение уже отравило мне половину лета, и теперь она собиралась испортить единственный праздник. Я спрятался под одеяло и приготовился к неизбежному. Шон тут же похлопал меня по плечу.

– Джаретт, с тобой хочет поговорить мама.

Я высунул голову, состроил Шону гримасу и взял у него трубку.

– Привет, – сказал я, и она спросила, как у меня дела. Вообще-то она была не такая сердитая, как утром. Потом она спросила, можно ли оставить меня у Шона не на пару дней, а до выходных.

– Конечно, запросто. Как дома, все в порядке? – спросил я. Она сказала, что надо разобраться с кое-какими проблемами, но меня это не касается. Она всегда так. Она считает, что если я младший ребенок, то меня надо «защищать» от семейных неурядиц. Иногда это меня просто достает, но сейчас мне было не того. Я останусь у Шона!

Потом она начала лекцию о хороших манерах, и я вспомнил, что мы оба голые. Интересно, что бы она сказала, если бы догадалась. Я как будто хулиганил прямо у нее под носом, клевое ощущение. Шон, наверно, подумал то же самое и решил позабавиться. Он стал изображать гуся, который хочет ущипнуть меня за укромные места. Мне стало довольно трудно поддерживать разговор, так что я попросил маму подождать, закрыл трубку и сказал Шону, чтобы придержал руки. Он похихикал надо мной, но перестал, и мне удалось закончить телефонный разговор.

– Извини, мам, тут Шон меня смешит. Может, это ты ему должна сказать, чтобы он не шалил. – Мне в отместку удалось поиздеваться над Шоном.

На этом разговор был окончен. Я сказал, что люблю ее, и повесил трубку.

– Ты представляешь, как круто, – сказал я. – Теперь тебе предстоит терпеть меня целую неделю!

– Ничего, справлюсь, – сказал Шон бодро. – Только мне надо по утрам бывать на работе. Ничего, что буду оставлять тебя одного?

– Конечно, я же не маленький, – ответил я обиженно. – Если ты разрешишь мне играть с твоим компьютером, я не заскучаю.

Шон сказал, что установит несколько игр, а потом велел мне спать, потому что уже поздно. И действительно, я заснул после пары минут массажа спины.

Шон встал рано, потому что ему нужно было на работу. Он помылся, оделся и зашел разбудить меня и сказать, что уходит. Он сказал, где взять овсяные хлопья, и что компьютер он уже включил. Потом быстро поцеловал меня в лоб и вышел.

Меня снова сморил сон, и я проспал почти до 9:30 утра. Я проснулся голодный и пошел на кухню, завернувшись в тонкое летнее одеяло. Там я нашел коробку овсяных хлопьев, высыпал их в миску, плеснул коровьих выделений и пошел к компьютеру. Шон посреди экрана оставил значок «игра», чтобы я сразу заметил. Там было штук двадцать игр; я нашел знакомую и играл, пока не надоело. Тогда я нашел другую игру, в которой замочил другого злодея.

Через два часа я наигрался, и на меня напало исследовательское настроение. Интуиция подсказывала мне, что Шон не обидится, если я пороюсь на его рабочем столе, потому что частные вещи он наверняка убрал в какую-нибудь дальнюю папку. Да и вообще он от меня ничего не скрывал; он даже показал мне свой чек на зарплату, когда я спросил из праздного любопытства. Меня заинтересовал значок с надписью «рисунки», и я щелкнул по нему. Открылось окно, в котором было штук 15 маленьких картинок с мальчиками… голыми! И если снова щелкнуть, картинка делалась во весь экран.

Тут я понял, что это была не фотография, а картина. Нормальная такая картина, но на мальчике совершенно ничего не было. Это был ребенок моих лет, и он стоял где-то в лесу. Нарисовано было очень хорошо, только я не знал раньше, что Шон любит живопись, и странно было, как этот мальчик согласился стоять в чем мама родила перед тем типом, который его рисовал. Но об этом я думал недолго, потому что загляделся на рисунок – дома у нас мама не держит никаких предметов искусства с нагой натурой. Мальчик был блондин, стройный, но с мускулатурой. Я, конечно, обратил внимание, что гениталии у него были гораздо больше, чем у меня (ничего удивительного!), но при этом ни единого волоска. А еще он совсем не обращал внимания на художника и не думал о том, что он голый. И как он не замерз, пока позировал?

Нечего говорить, что любопытство влекло меня посмотреть и на другие рисунки. На многих был тот же самый мальчик, а еще был другой, невероятно красивый темноволосый мальчик с ярко-синими глазами. Я снова и снова возвращался к этой картинке, гадая, кто он такой и почему дал себя нарисовать голым. Я так засмотрелся на его пристальный взгляд, что не заметил, как Шон пришел с работы.

– Как тебе рисунки? – спросил Шон, входя в комнату.

Я ужасно смутился, что Шон застал меня за рассматриванием таких картин, и предпринял жалкую попытку закрыть рисунок, но понял, что уже поздно, и сдался.

– Почему они все голые?

– Некоторые художники считают, что человеческое тело – одно из прекраснейших земных творений, и избирают его предметом своего искусства. Ты не думай, я тебе не запрещаю смотреть на них, можешь не стесняться.

– А почему одни мальчики?

– Ну, некоторых художников привлекает тема мальчиков. Мне особенно нравится та картина, которая сейчас на экране. У этого парня невероятный взгляд.

Я почувствовал, что краснею, когда Шон пододвинул стул, устроился рядом и спросил, что я думаю об этой картине.

– Ничего, – пробормотал я, – он, наверно, хороший парень, только почему он согласился позировать голым? Это какое-то демонстративное бесстыдство.

– Ну, это как посмотреть. Каждый зритель может увидеть свое. Я вижу художественное изображение мальчика под деревом. Нагота подчеркивает впечатление спокойствия и уверенности. В отличии от голого мальчика, который сейчас сидит рядом со мной.

Только тут я вспомнил, что так и не оделся сегодня. Одеяло, в которое я заворачивался, давно сползло на пол. Я смущенно улыбнулся, а Шон продолжил:

– А ты бы хотел позировать обнаженным?

– Ну уж нет, я бы сквозь землю провалился. Я не стесняюсь тебя, но в жизни не согласился бы стоять три дня перед каким-то дядькой, который будет меня всего рисовать. Я вообще не понимаю, как так можно.

– Как знать, Джарретт, ты же еще не пробовал. Кстати, на мой взгляд, лицо у тебя симпатичнее, чем у парня на картине. Не говоря уже о гениталиях.

Я здорово удивился, потому что считал себя просто уродом по сравнению с мальчиком с ярко-синими глазами.

– Ну ты скажешь тоже! Спасибо на добром слове, конечно, но вряд ли кто-нибудь с тобой согласится!

– Дело не в размере, а в форме. А еще ты обрезан, в отличии от него. Лично я нахожу, что мальчики от этого выигрывают.

– Это красиво?

– На мой взгляд, да. Как-то гигиеничнее. Правда, многие считают иначе, и полагают обрезание ненужным. Мне же так кажется чище и симпатичнее. На необрезанном пенисе головка закрыта, а это, на мой взгляд, премилая часть мальчишеской анатомии. Но многие думают иначе, и это их право.

Мне вообще-то приятно было услышать, что Шону мой пенис нравится такой, какой есть… Я и сам не стал бы ничего менять, даже если бы мог. Меня вполне устраивает, что я обрезан. И потом, по-моему, ужасно неудобно, если кожа на пенисе все время наползает на кончик.

Потом Шон стал выяснять, есть ли у меня запас одежды на несколько дней. Я стушевался, потому что у меня не было ни одежды, не денег на новую. Шон как будто прочитал мои мысли и предложил считать новую одежду подарком задним числом на мой день рождения, который ему пришлось пропустить. Потом, пока я одевался, я заметил, что Шон смотрит на меня как-то задумчиво.

– Джаретт, сейчас лето, почему ты ходишь в ботинках?

– Мать велит. У меня с рождения какие-то не такие ноги, и я должен носить специальные ботинки с опорой для свода стопы.

– А откуда эти штаны?

– От старших братьев.

– Тебе вообще покупают новую одежду?

– Да, обычно к началу учебного года.

Шон долго смотрел на меня.

– Послушай, я не хочу показаться грубым, но не пора ли нам сменить стиль?

Я не знал, что на это сказать, потому что не привык задумываться, что надеть. Обычно это решала мать.

– Джарретт, давай сходим в пассаж и подберем тебе что-нибудь поинтереснее.

Пока мы ехали в пассаж, я пытался понять, что именно Шон задумал по части моей одежды, и переживал смесь восторга и тревоги. Я вообще-то скромный и боюсь, что во всем модном надо мной начнут издеваться.

От нервности я начал шалить в машине, рассердив Шона. И в магазине я продолжал хулиганить, и не только от нервов, но и от радости, что вырвался от матери на свободу. В пассаже было мало народу и можно было бегать от одного магазина к другому вприпрыжку и вообще ходить на ушах. Шон на меня немножко накричал, но как-то не очень грозно, так что я прекратил на несколько минут, а потом опять принялся за свое.

А потом, когда я снова стал послушным, я задел спиной тележку с уцененными книгами, поставленную у самого входа в магазин. Тележка опрокинулась, вывалила на пол пару сотен книг и брякнулась с жутким грохотом.

– Черт тебя подери, Джарретт, – взорвался Шон, – я же тебе раз двадцать сказал успокоиться, а ты все не слушаешься. Смотри, что ты наделал. Хорошо еще, если ты не испоганил книги.

Сколько я знал Шона, он никогда на меня не кричал и не произнес ни единого бранного слова. А теперь сразу случилось и то, и другое, в одной тираде. Я и так перепугался, а тут еще меня обругал самый близкий человек на свете. Из глаз у меня брызнули слезы, я повернулся и побежал за угол, желая оказаться дома, подальше от Шона и этого дурацкого пассажа. Я ненавидел Шона, за то что он накричал на меня, когда я уже не шалил. Я бежал, куда глаза глядят. Вся затея покупать одежду была дурацкая, и Шон – дурак.

Потом я вспомнил, что без Шона никуда не попаду, потому что мать в летнем доме, и до туда два часа на машине. А потом я осознал главную беду. Ведь я не столько обиделся на Шона, сколько испугался, что он больше не любит меня и не хочет со мной возиться. И когда до меня дошла реальность, слезы потекли ручьем. Я застыл, как вкопанный, при мысли, что что я ему больше не нужен, и мне казалось, что я погружаюсь в море черноты. И оно уже было поглотило весь мир, когда настоящее настигло меня, чтобы вытащить из бездны.

– Джарретт… Прости, что накричал на тебя, – сказало настоящее примирительно. – Я рассердился, что ты расхулиганился, когда мы сюда пришли, но все равно я не должен был говорить с тобой в таком тоне.

И Шон повернул меня к себе лицом, чтобы я посмотрел на него. Я все еще плакал, когда он притянул меня к себе и обнял. Обнимая его, я удивился, что он извиняется, хотя это я натворил делов. Но я очень обрадовался, что он меня не разлюбил, и мои слезы скоро перестали.

– Давай уйдем отсюда.

– Джарретт, мы не можем сейчас уйти. Нам надо убрать за собой.

– Продавец меня убьет.

– Очень может быть, но если натворил что-нибудь, надо хотя бы попытаться исправить.

Я ужасно смущался, когда Шон привел меня обратно к книжному магазину, где служащий с самым мрачным видом поднимал книги с пола.

– Мистер, я очень сожалею. Можно вам помочь?

Он посмотрел на меня с отвращением.

– Вы, ребята, никогда ни о чем не думаете, кроме самих себя, – сказал он. – Лучше уйди отсюда, пока еще чего не натворил.

Я просто дурно стало, я был готов провалиться сквозь землю. Но тут из-за прилавка вышел заведующий, сказал тихонько пару слов служащему и отослал его делать другую работу в глубине магазина.

– Он все утро раскладывал книги на этой тележке, и теперь немного расстроен, – объяснил заведующий. – Ты молодец, что не сбежал. Не всякий на твоем месте вернулся бы. Можно, я покажу, как что стояло, и мы попробуем все восстановить?

Заведующий был очень любезен, но уборка заняла много времени. Шон тем временем нашел недостающее колесо от тележки. Он попросил у управляющего пару простых инструментов и занялся починкой колеса, а мы пока с заведующим стали временно раскладывать книги на полу. Через сорок пять минут книги и тележка вернулись в норму, и мы с Шоном пошли дальше. Я больше не баловался, как маленький, и по-прежнему краснел, вспоминая про тележку с книгами. Я решил, что Шон раздумал вести меня за одеждой, но опять ошибся. Наверно, он решил, что я достаточно наказан, и мы можем начать все заново. Как ни страно, он вообще больше об этом не говорил. Дома мне бы еще не раз припомнили.

Шон нашел магазин спортивной моды и отвел меня в отдел для мальчиков. Я редко бывал в таких местах, мать обычно выбирала старые «солидные» магазины, в которых не было ничего стильного. Шон только сказал, что мне не мешает присмотреть себе шорты и футболки, и предоставил весь выбор мне. И добавил, что если я ничего не найду здесь, мы можем пойти в другой магазин. Я растерялся от богатства выбора и ни на что не мог решиться, потому что не знал, не буду ли я смешон в модной спортивной одежде, хоть она была очень красивая. Я отчаялся и попросил помощи у Шона.

– Джарретт, да бери что хочешь, лишь бы тебе было в этом уютно, – ответил он.

– Но я не знаю, как буду выглядеть во всем этом.

– Ладно, я дам совет, но ты не обязан ему следовать.

Шон, наверно, подсматривал, как я выбирал, потому что решительно прошел к нужному месту и вытащил две найковских майки и две подходящих к ним пары шортов, которые я уже смотрел и отверг как слишком шикарные.

– Смотри, они продают пару по цене одной, и тебе очень идет. По-моему, – добавил он.

Я все еще колебался, хотя мне ужасно нравилось то, что выбрал Шон. Но Шон повторил, что выбор за мной, и прошел в другой ряд. Я постоял немного и пошел следом.

– Шон, ты правда…

– Да, Джарретт, но если тебе не понравится, мы их вернем, это не так сложно. А теперь давай посмотрим тебе теннисные туфли.

И тогда я решился, раз мы все равно сможем все вернуть, взял эти вещи с собой и пошел за Шоном смотреть теннисные туфли. Он отвел меня туда, где лежали тенниски бегового типа, и объяснил, что в них специально делается поддержка для свода стопы, потому что при беге на стопу приходится большая нагрузка. Я опять растерялся от обилия фасонов и цветов, но мне удалось сузить выбор, исходя из цвета одежды. И тогда оказалось, что моего размера вообще только одна пара, и выбрать оказалось очень просто. Через десять минут мы уже шли к машине с покупками.

По дороге домой Шон спросил, почему я так зарос, и я объяснил, что мать собиралась меня подстричь, когда я вернусь домой.

– Не хочешь постричься сейчас?

– Ну, не знаю, мать может устроить сцену, если я не так подстригусь.

– Можно, я ей позвоню?

– Как хочешь.

Он подъехал к ресторану быстрого обслуживания, чтобы устроить запоздалый ленч, и набрал номер матери. После обмена вежливостями он сказал, что мы приглашены на обед с концертом в парке. И добавил, что я немного переживаю по поводу своей стрижки, что волосы немного отросли и лежат не совсем ровно. П потом спросил, ничего, если я постригусь, и она согласилась. Разговор все тянулся, а я пытался понять, как это Шону удается уговорить мать на то и на это. То есть я понимаю, что это самые обычные вещи, но мать любит поспорить о мелочах. В общем, у Шона талант ладить с моей матерью.

Передавая мне трубку, Шон закрыл микрофон и шепнул:

– Это правда, мы приглашены на обед и концерт.

Мамин голос звучал веселее, чем вчера, так что дела явно шли к лучшему. Хорошо бы к моему возвращению все неприятности кончились. Мы немного поговорили и разъединились.

– И куда же это мы идем?

– К моим друзьям по музыкальной школе. Они устраивают барбекью и концерт в парке. Я решил, что нам понравится.

Шон отвез меня в парикмахерскую, в которой стрижется сам, и спросил, на месте ли Дженис. Когда меня водил стричься папа, там всегда был парикмахер-мужчина, и я огорчился, что меня будет стричь женщина. Но я сел в кресло, а Шон и Дженис принялись обсуждать мои волосы. Он немножко потеребила их и спросила, не хочу ли я постричь их грибочком, как нынче в моде у ребят. Сначала я помотал головой, потому что смутился: новая одежда, теннисные туфли, а теперь еще другая прическа! Я не готов был переварить столько перемен в один день. Дженис сказала уверенным тоном, что моей голове это пойдет, но я все равно сомневался. Шон наклонился и шепнул мне на ушко:

– Джарретт, ты только посмотри, какая милая прическа у самой Дженис, и какая уютная у нее парикмахерская! Ты можешь довериться ее вкусу. Решать тебе, но я бы последовал ее совету. И потом, до школы все равно все отрастет.

Я вообще-то сразу заметил, как только она к нам вышла, что Дженис очень привлекательная и красиво одета, так что я решил ей довериться. И через час мы с Шоном уже ехали с новой одеждой для меня и новой прической, относительно которой я еще не был уверен.

Когда мы приехали, Шон решил помыть меня перед выходом в свет. Он заставил меня снять старые вещи и отвел в душ. И хотя ужасно щекотно, когда он намыливает мне укромные места, мне очень нравится, что он так обо мне заботится. Я, наверно, много для него значу, раз он так старается представить меня друзьям чистенького и с иголочки. Он вытер меня и послал одеваться, пока он сам примет душ. Мне не терпелось примерить новые вещи, так что я выскочил из ванной и побежал наряжаться. Теннисные туфли были без шнурков, потому что новые, и пришлось повозиться. Пока я продел шнурки во все дырки и выровнял их по длине, Шон уже помылся и оделся.

– Вау, Джарретт, клево! А, ты сам справился с туфлями, молодец. Это самое трудное с новыми теннисками – возня со шнурками.

Я был очень горд, что он оценил мои усилия, а он обнял меня рукой и на секунду прижал к себе. Потом он закончил одеваться и мы отправились к его другу.

У них был маленький, но очень уютный домик, а за ним на заднем дворе уже коптились гамбургеры. Там было человек десять-двенадцать взрослых, но только четверо детей, причем совсем маленьких. Я уже решил, что будет очень скучно, но тут Шон раздобыл мне еды и начал меня всем представлять. Большинство взрослых были очень любезны и расспрашивали меня о школе, так что стало интереснее.

Еще Шон познакомил меня с афро-американской парой. Жена, кажется, преподавала вокал в музыкальной школе. Ее звали Шейла, и на ней был очень привлекательный красный костюм с красивым золотым ожерельем, которое так и сверкало на темной коже. Мне она сразу понравилась, а вот ее муж Димон не очень. Он был любезен, но он был очень большой… его размер внушал мне робость. Как будто я пожимаю руку медведю гризли, а не человеку: моя ладонь просто исчезла в темнице его руки. Хорошо, что он обошелся без крепкого рукопожатия, но я знал, что он мог в одно мгновение не оставить от моей руки мокрого места.

А потом пришла пара с девятилетним сыном, и я подключился к нему. Хоть он и был сильно младше, он не был маленьким занудой, так что я нашел себе компанию для «детской возни». Его звали Глен, у него были совсем белые волосы и глаза почти чистого зеленого цвета. Глен считал, что светляки – это «супер» (как он выражался), и мы пошли их ловить. Я обнаружил, что удобнее всего охотиться за кустами, где темнее, и, наловив пяток, относил Глену, который наполнял банку. Когда я вернулся в кусты за третьей партией, я услышал, что по другую сторону кустов разговаривают взрослые. Там был столик со стульями, и несколько человек устроились за ним. Я обычно не люблю подслушивать взрослые разговоры, потому что они грубые и тупые. Но в этот раз я услышал свое имя и просто не мог не прислушаться. Покажите мне ребенка, который бы удержался!

– …Джарретт такой благовоспитанный. И очень симпатичный.

– По-моему, Шон вырастил прекрасного сына.

Я сразу узнал бархатистый голос Шейлы и просто окаменел от ее слов. И еще невольно подумал, как бы устроилась моя жизнь, если бы так было на самом деле.

– Шейла, мне жаль вас разочаровывать, но у Шона нет детей.

– Ну, все равно, славный паренек.

– Да ну, неженка, – заговорил Димон.

– Нехорошо так говорить… ты же его не знаешь.

– Брось, Шейла, – заговорил еще один мужчина, – мальчишка и правда не из бойцовых. Держу пари, что он никогда не ругается.

Опять вступил голос Димона:

– Шейла, мы только хотим сказать, что парня не возьмут в футбольную команду*.

«Не больно хотелось, – подумал я. Оказаться под кучей-малой мордой в грязи, очень надо!»

– У вас одно на уме – если вам сделать аутопсию, окажется, что у вас не головы, а футбольные мячи! И не сказать, что вы достигли успехов в футболе.

– Что делать, я от рождения слаб в коленках, – пробасил Димон.

– Если б не я, тебя бы вышвырнули из колледжа. Готова поспорить, что Джарретт, которого ты назвал неженкой, просто сообразил, что на футболе далеко не уедешь, – сказал певучий голос Шейлы. Надо же, я стал центральной темой взрослого спора, хотя эти взрослые понятия не имели, кто я такой.

– Димон, – сказал второй футболист, – тебе пора понять, что ее не переспорить!

Тут вступил еще один женский голос:

– Интересно, сколько лет ребенку Шона. Он ведь не старше Глена, да?

Мое веселье как рукой сняло. Я был на три года старше Глена, я перешел в последний класс младшей ступени. И меня приняли за четвероклассника! Это мне за то, что подслушивал. Я отнес пойманных светляков хозяину коллекции, и мы побежали ловить новых на площадку перед домом. Но там светили фонари с улицы, и Глен настоял, чтобы мы вернулись к кустам. Там мы быстро добыли еще десяток. И я снова услышал взрослые голоса.

– Шон, так ты собираешься жениться и завести семью?

Я услышал, как Шон хмыкнул.

– Неделя с чужим ребенком еще не означает, что я созрел для алтаря. Но если я когда-нибудь решусь, пусть Бог подарит мне точно такого ребенка, как Джарретт. – И хотя он не мог знать о моем присутствии, я ужасно смутился. В то же время внутри у меня стало тепло, но мне не хотелось, чтобы Глен услышал. Я схватил банку с жуками и молча увел Глена подальше.

Уже пускали к столам с десертом, мы набежали и нажрались как свиньи. Скоро присоединились взрослые, а потом мы пошли на концерт в парке. Охотник за светляками продолжал пополнять свою коллекцию, но уже без меня. Мне они надоели, и хотелось послушать музыку. Мы все сидели на большой подстилке, и я использовал Шона как спинку кресла. Весь концерт я вспоминал слова Шона. Я бы ни за что не признался, что подслушивал, но решил сегодня держаться к нему поближе.

По дороге домой я уснул, и Шону пришлось меня нести. Я только отчасти проснулся, пока он меня всего раздевал. Он отвел меня в ванную и заставил пописить, придерживая мой пенис над унитазом. А потом уложил мое сонное голое тело в теплую постель.

К главе 3<== ==>К главе 5