Предисловие

Действие происходит в начале 1960-х. Оно развивается медленно, но не торопите героев; пусть насладятся безмятежными днями… а любовь, она всегда тут как тут.

У персонажей не было реальных прототипов, но спасибо моему отцу, я действительно ходил под парусом. И спасибо вам, Стивен, Джерри, Джон, Джей-Пи, Лоуренс, Джефф, Иона, Марк и другие – вы были прекрасными друзьями. Правда, вы были прямыми как стрела, и никто из вас, увы, в меня не влюблялся!

Глава 1

– Что? Мама! – Такого удара судьбы я не ожидал.

– Дорогой, ты не рад?

– Да я тут записался в летний лагерь. Новый. Под Саутгемптоном.

– И ничего не сказал?

– А что? Все равно у папы завал на работе. Он сам говорил. Ну, я и решил…

– А посоветоваться? А спросить про деньги на путевку?

– А вы со мной советовались?

– Ну, знаешь! Хорошо, рассказываю. Твой отец постановил, что две недели в Эмбердейле нам по карману. Несмотря на летний сезон. Мы внесли задаток за три места.

– Ну мама!

– Спокойно, милый. Ты же не думаешь, что мы будем швыряться деньгами. Терять задаток, а потом еще покупать тебе путевку. И дома мы тебя тоже не оставим, даже не думай. Нечего ребенку делать в городе одному. И вообще, тебе же там нравилось!

– Ну нравилось. Только в этом году все едут в лагерь. Мы с Алексом и Ником должны были спать в одной палатке. И с Чарли.

– Извини, им придется обойтись без тебя.

И я заткнулся. Какие у ребенка права? То есть я еще закидывал удочки пару раз, но их разве переспоришь. Особенно когда деньги уже заплачены. Всю жизнь мы затягивали пояса, потому что папа учился на адвоката, и теперь никак не остановимся. Хотя у папы уже своя фирма, и мы по идее встали на ноги.

Скрепя сердце я рассказал о своем провале друзьям. Они, конечно, проехались на мой счет. Каким придурком я буду выглядеть. Каким паинькой мне придется быть. А еще нас того гляди поселят в одном номере. А раз я уже большой, мне на ночь будут надевать повязку на глаза и вставлять затычки в уши, чтобы родители могли это самое, миловаться.

Я брякнул, что мол не знаю, как у кого, а у меня родители такими глупостями не занимаются. Меня тут же спросили, как же я тогда на свет появился?

Я не нашелся, что ответить. И мы поехали в отпуск.

Когда мы подъезжали к отелю, я все еще дулся – из-за того, что дорога долгая, что погода пасмурная, что не попал в лагерь, что не знал, как перестать хмуриться, не роняя достоинства.

И вообще, как так можно – разлучать человека с единственными тремя людьми на свете, ради которых я терпел школу. Да еще такими симпатичными…

Но вот перед нами выросло знакомое викторианское чудо-юдо, в котором чуть ли не все окна разной формы, разных размеров и на разной высоте. Не сооружение, а недоразумение. Сразу ясно, что внутри через каждый метр коридора – ступеньки. Так и представляешь себе в дрезину бухого архитектора, командующего криворукими каменщиками!

Мне так захотелось поделиться этой картиной с друзьями, что защемило в груди. Ну почему я не догадался пригласить их с собой? У их родителей нашлись бы деньги… Мы бы поселились в одном номере… И вместе переодевались… в плавки, а то в школе перед физкультурой я ведь ничего, в сущности, и не видел. Мечты, мечты!

Нам сказали номера комнат. Слава Богу, меня не поселяли в двойном номере с родителями. (Со мной так обращались до одиннадцати лет. В школе это приходилось тщательно скрывать!)

Все служащие отеля считали своим долгом мило улыбнуться и объявить: «Как он вырос!» Я стойко терпел издевательства, хотя – и это ужасная тайна, о которой не знает ни одна живая душа, – я отнюдь не вырос. Я мал для своего возраста.

Это называется задержка развития.

Правда, с недавних пор по результатам моих ежедневных измерений – в стоячем виде –
наметилась тенденция к росту; снизу тоже немножко прибавилось. А так у меня все нормально. Ну там волосы (светло-коричневые), глаза (не знаю, какого цвета, не смотрел), нос (одна штука, похож на папин), рот (широкий, обычно до ушей) и все прочее на скромном теле ростом 5 футов 2 дюйма* (в смысле это все мое тело 5 футов 2 дюйма – а вы что подумали?).

Одно утешение – я еще не начал подозреваться родителями во всех грехах, как мои друзья.

Хозяин отеля вручил мне ключ (почему-то не такой, как дали родителям, а какой-то древний), и я поплелся за ними наверх со своим чемоданом – наследством от маминой молодости. Жаль, что у меня нет чего-нибудь посовременнее и более мужественного, вроде рюкзака.

Хозяин отвел нас в номер родителей. Как старые клиенты, они получили солидное помещение с видом на залив и острова.

Да, залив… и острова… и парусные ялики… и купание… и рыбалка… я, правда, не рыбачу (кроме тех двух раз, потому что в том году все рыбачили.) Зато я очень рано и очень быстро научился ходить под парусом. Само собой, мне обещали, что если мы еще сюда приедем, мне разрешат самому взять ялик на неделю и плавать к островам. Мне все-таки будет о чем рассказать друзьям!

Что-что? Хозяин начал объяснять родителям, что до моей комнаты далековато, но не хотят ли они пойти посмотреть, где я буду жить? Они решили, что хотят.

В общем, так. Номер родителей был на южной стороне отеля. Мы прошли по коридору, потом вверх по лестнице, потом опять по коридору, вниз по лестнице, опять вверх по лестнице, опять по коридору… и наконец пришли к двери, ведущей в нечто шестиугольное, как уличный почтовый ящик. Тут все мое уныние испарилось. Старую башню отремонтировали! И моя спальня будет там!

Эта башня – местная достопримечательность. Она высокая, толстая, и с одного боку к ней примыкает шестиугольная башня поуже. В прошлые приезды нам рассказывали, что это винтовая лестница, которая ведет к двум комнатам в главной башне – одной на самом верху, и еще одной этажом ниже. Долгие годы башня была заброшена, и вот, наконец… Ух!

Я бросил чемодан и чесанул вверх по лестнице, как вспугнутый кролик, обогнав хозяина и родителей. Я не сомневался, что моя комната на самом верху. Я добрался до нее и подергал ручку. Заперто. Тут меня стали звать снизу, и с некоторым разочарованием до меня дошло, что мой этаж ниже.

Но все равно, комната была чудесная – нормальных размеров, разве что низковата, окна на восток и на запад, и, к полному моему восторгу – двуспальная кровать! Вот теперь я поверил, что вырос. Без особых причин, от одной этой мысли я почувствовал приток крови внизу.
За восточной стеной, примыкавшей к отелю, был даже душ с туалетом! Дверь на лестницу была на северной стороне.

Я решил попытать счастья.

– А на верхнем этаже комната занята? – спросил я.

– Да, – ответил хозяин. – Ее забронировали еще Бог знает когда. Там сын наших постоянных клиентов. Вы, наверно, скоро познакомитесь.

Вот еще! Очень мне нужен тип, захвативший «мою» комнату. Хотя здесь тоже было здорово. И далеко от родителей. То есть я их люблю и все такое, просто человеку иногда надо побыть одному. Настроение у меня поднялось. Взрослые ушли. Я вспомнил про чемодан и сходил за ним.

На обратном пути я услышал, как кто-то взбегает вверх по ступенькам, и погнался было следом, но никого не догнал. Только тень по стене промелькнула. Если мне не показалось от избытка воображения или от голода.

Следующие полчаса ушли на распаковку. Потом я полежал на постели, мечтая, радуясь и все еще не веря. Потом подумал, не принять ли душ (в последний раз мы мылись еще дома), но решил, что родители отнесутся с подозрением, если я помоюсь добровольно. Я только опробовал краны, чтобы узнать, где какая вода – осторожно, помня, что у меня в руках все ломается. Нынче все такое непрочное.

Но душ не сломался. Я покрутил вентили и посмотрелся в разбрызгиватель, который был похож на старинный микрофон, и тут наконец пошла вода – прямо мне в лицо.

На этом я решил, что душ опробован, вытер свежераспакованным полотенцем себя и стену позади себя и снова осмотрел комнату. Неплохо.

Тут наверху хлопнула дверь. Ага! Господин узурпатор. Выйти, что ли, на лестницу и встать у него на дороге? Или лучше пойти погулять и так это случайно на него наткнуться? А что если ему 18 лет и будка как туалет? А вдруг он мой ровесник? А вдруг мне захочется с ним познакомиться?

Мои сомнения совпали со звуками галопа по винтовой лестнице. Топот был частый и легкий, и не тянул на 18 лет – у меня шаги и то тяжелее. Мелкий ребенок. У меня упало сердце. Две недели с соседом-карапузом? Мне больше не хотелось с ним встречаться. Я никого не хотел видеть. Я отошел от двери и растянулся на кровати.

Я лежал лицом вниз и ждал, когда шаги стихнут вдали. Но шагов не было. Если бы я был в комиксе, из моей головы выплывал бы большой вопросительный знак. Я нахмурился. Может, я пропустил их, лежа ничком? Или он упал? Встревоженный последней гипотезой, я вскочил на ноги и на цыпочках подбежал к двери.

За дверью кто-то пыхтел. Я повернул ручку. Послышался судорожный вздох, и галоп возобновился. Дверь не отпиралась. Я рванул. Шаги быстро удалялись. Когда я распахнул ее, источник топота уже скрылся из виду. Хлопнула дверь, ведущая с лестницы в отель. Ушел, гад. Извращенец. Я покажу ему, как подслушивать у меня под дверью.

Голод вскоре одолел меня, и я вернулся в комнату родителей, только там уже никого не было. Ушли на полдник?

Для обеда по идее рановато. Я спустился в здешний сногсшибательный вестибюль. Я говорю сногсшибательный, потому что его так заставили столами и стульями всевозможных размеров и стилей, что даже на мой невежественный взгляд он больше похож на мебельную барахолку, чем на вестибюль отеля.

Мои родители сидели посреди разнородной группы кресел, а с кресла напротив, стоило мне показаться у входа, вскочила шустрая фигурка и поспешно ретировалась через стеклянную дверь в сад. Я было кинулся вдогонку, но был пойман за шиворот, представлен супружеской паре и привлечен к официальному светскому мероприятию, на каких воспитывали моих родителей – чайной церемонии. Это жуткое занудство, но я был мучим голодом и жаждой, и набитый рот спас меня от упражнений по этикету. Я успел порядком заправиться, когда беседа добралась до их сына.

– Между прочим, его комната в башне. Как я понял, у тебя тоже?

– Да, сэр. Очень милая комната.

– И уединенная. Вы с Джеймсом уже познакомились?

– Еще нет. Когда я вышел из комнаты, он уже убежал, так что мы не встретились.

– Он немного застенчив. По-моему, в школе его достают старшие мальчики. Он хорошо соображает и хорошо учится, но это не всегда помогает подружиться с одноклассниками.

Только не это, подумал я. Зубрила! А может, еще жирдяй и урод?

– …но ты за ним присмотришь, правда, Мартин?

– М-м-м…

– Присмотрит, присмотрит. Это он может.

Черт. Ну почему они не могут просто не замечать меня, как все нормальные родители?

Разговор перешел на школы, успехи Джеймса, мою успеваемость, мои перспективы сдать переводной экзамен. Терпеть не могу, когда меня обсуждают, как дрессированную собачку. Ждешь, что тебе вот-вот прикажут «к ноге!» или «служи!»… Вдруг я заметил под подлокотником мистера Эванса непередаваемо злорадную ухмылку. Она размещалась на ничем не примечательном лице, если не считать широко расставленных глаз и неправдоподобных габаритов рта.

Когда их обладатель понял, что его засекли, он проворно отполз за пределы видимости. Я подумал, что он притаился за креслом, но потом за окном мелькнула тень – он снова прошмыгнул на улицу.

Ну все! Я прервал обсуждение моих академических дел и как мог вежливо испросил позволения удалиться. Я вышел из вестибюля через главный вход, как будто направлялся в туалет, но свернул к главному выходу в сад и осторожно высунулся, высматривая добычу.

Вдоль стеклянных дверей шла живая изгородь. Кусты росли так близко, что в сильный ветер их ветки зловеще скребли по стеклу. Сейчас за ними прятался малый на четвереньках, напряженно вглядывавшийся внутрь. Я решил войти в сад небрежной походкой, авось он меня не заметит. Но тут меня с извинениями обогнула какая-то пожилая пара. Он быстро оглянулся и снова уставился в стекло, а я выскользнул из отеля вслед за стариками, удерживая их между собой и моей дичью. Скрываясь за кустами, я подкрался поближе.

Почему я в свои четырнадцать лет готовился воевать с ребенком вдвое моложе? Как сказать… Он перехватил у меня верхнюю комнату; он шпионил и сумел сбежать, когда я поднимался по лестнице с чемоданом; он подслушивал у меня под дверью и скрылся, пока я возился с замком. И главное оскорбление – он ухмылялся, застигнув меня в момент унижения. Я должен был поквитаться.

Я лег на землю, чтобы заглянуть между корнями кустов, и увидел пару ног, обращенных ко мне пятками.

Передо мной открывались разные возможности. Схватить его за ноги. Отвесить пинка по мягкому месту. Только ничего этого мне не хотелось. В конце концов, я его не знал. Нелишне было проявить осторожность.

И я громко покашлял.

Он дернулся, попытался подняться и ударился головой о нависающие ветки. Пометавшись, он умудрился окончательно запутаться в зарослях. В конце концов жертва собственной поспешности затихла, сверкая на меня глазами.

– Привет, – сказал я, как будто только теперь заметил его существование. – Ты что, застрял?

Еще полминуты ожесточенной схватки с кустами принесли ему свободу, и передо мной встал маленький мальчик с большим гневом во взоре. Он был на 18 дюймов* ниже меня, худой как щепка, с мышастыми волосами и непримечательной внешностью, если не считать широко расставленных глаз и огромного рта, который ничто не уравновешивало на тощей физиономии. У него была прическа «колючая изгородь», как раз к случаю.

– Ты чего людей пугаешь! – Голосок был тонкий, но твердый и с хорошей дикцией.

– А ты чего над людьми насмехаешься.

– Я не насмехался.

– Насмехался.

– Ты так кипел, как будто вот-вот взорвешься.

– Еще немного, и я бы взорвался.

– Как тебе удалось сбежать?

Я приложил палец к губам и кивнул в сторону, противоположную стеклянным дверям. Мы отошли на безопасное расстояние.

– Сказал, что мне надо отлить.

– Врешь.

– Не без этого. У тебя комната на верхнем этаже башни?

– Да.

– Я под тобой.

– Знаю.

– Почему ты убежал, когда я подошел к двери?

– Я тебя не знал.

– А я думал, кто это там подслушивает.

Он очень мило покраснел, прежде чем возразить:

– А ты дергал ручку на моей двери!

– Я думал, что у меня верхняя комната. Хотел войти, но было заперто.

– Да. Я был внутри.

– Понятно. У тебя такая же комната, как у меня?

– Не знаю. Наверно.

– С двуспальной кроватью, туалетом и душем?

– Что такое двуспальная кровать?

– Просто широкая кровать, как у мамы с папой.

– Нет, у меня такая же кровать, как дома. Так у тебя есть душ?

– Да.

– А у меня нет. Я спускаюсь в отель и иду в душ, который в коридоре.

Выходило, что у нижней комнаты были свои преимущества.

– Джеймс! – послышался голос из-за стеклянных дверей. Мой товарищ оглянулся. – Вот ты где. Так ты нашел Мартина. Хорошо. Только не надоедай ему, дорогой. Не думай, что ему больше нечего делать, как возиться с тобой.

Его лицо потухло. Не знаю, кто тянул меня за язык, но я вмешался:

– Он не надоедал, миссис Эванс. Мы очень интересно разговаривали. – Как назло, мой голос не удержался на нижнем регистре, которым я недавно овладел, и сорвался на такой же дискант, как у ее сына. Черт.

– Ты очень любезен, Мартин, но мы все равно собирались прогуляться в город. Вы еще встретитесь. Идем, Джеймс.

Он снова повернулся ко мне. Его лицо, которое сделалось таким серьезным во время ответственного разговора, вдруг снова оживилось, а необыкновенной ширины и нахальства улыбка вернулась во всем своем великолепии. Ей-богу, если бы он расхохотался, она бы сомкнулась на затылке.

– Пока, – сказал он и был таков.

Я воссоединился с родителями и занялся выбиванием из папы обещанного парусного ялика.

Папа мялся. У нас состоялась, выражаясь дипломатически, содержательная дискуссия. Кажется, победа оставалась за мной, но для верности я еще раз напомнил, что собственный ялик входил в договоренность.

– Ты сам всегда говорил, что слово надо держать, – закончил я.

Он бросил на меня обреченный взгляд.

– Это было два года назад. Ты с тех пор не ходил под парусом. А вдруг ты разучился?

Ну как объяснить, что я мечтал – и видел во сне, – как в одной руке подрагивает румпель, а в другой трепещет шкот; как я ловлю щекой ветер, и точно определяю направление; и вообще, как описать это чувство свободы и независимости, когда правишь своим кораблем?

– Папа, мне уже четырнадцать. Я сознательный, и потом ты о-бе-щал.

Они переглянулись. Мама покорно возвела глаза, и я понял, что победил.

– Хорошо, – сказал страж завязки от кошелька, – но сначала мы походим часок вместе, чтобы убедиться, что все в порядке.

На это я легко согласился, хотя вообще-то они могли проявить больше доверия к моим способностям и здравомыслию. Я потащил их в деревню, на причал, где мы всегда брали напрокат парусные ялики. Какие-то полчаса, обмен чека на бумажку, и я на две недели стал владельцем собственного судна. Ничего особенного, обычный старомодный ялик с двумя парусами – с ними я умел управляться, – и строгие указания не плавать за острова. Я попросил разрешения опробовать ее немедленно, но было велено подождать до завтрашнего утра. А сейчас папа устал и не готов меня проэкзаменовать.

Глава 2

Когда мы вернулись в отель, я сразу пошел к себе, чтобы принять душ. Уже поднимаясь, я вспомнил, что так и не спросил, во сколько будет обед.

Странно, вроде недавно был полдник, а уже опять есть хочется. Я вошел в свой номер, схватил книгу и сел почитать.

Хлопнула дверь на лестницу, послышался знакомый топот. Шаги замерли у моей двери, но я не собирался поощрять нахального ребенка. С какой стати мне хороводиться со шкетом, даже если у него самая прикольная улыбка после крокодила. Я затаился, и он прошел дальше. Хлопнула дверь в его комнату. Не мог что ли потише, паршивец!

Я чуть не закемарил над книгой, но вспомнил про душ. Я разделся , пощекотал себя до твердого состояния
и измерился, как обычно в это время дня. Особого роста я опять не заметил. Все время получается в районе трех дюймов с четверью*. Иногда даже получалось на одну шестнадцатую* меньше, и на меня нападала тоска. Я начинал думать, что стану первым подростком в истории медицины, который уже дорос было до трех с половиной дюймов*, но потом стал укорачиваться и в конце концов сделался женщиной.

Только медицина ничего бы не узнала. Я бы не пошел к врачам. Я скорее умру. Или буду довольствоваться сексом с мужчинами. А что, все равно я девчонками не увлекаюсь. По-моему, они совсем не шевелят извилинами – за отсутствием таковых. По крайней мере, поговорить с ними не о чем.

Я, правда, учусь в школе для мальчиков, так что с девчонками особо не сталкивался. Интересные мальчики там встречаются, да. В спортзале я развлекался, сравнивая, у кого большой бугорок на шортах спереди, а у кого ни фига не выпирает. Сам я пока не котировался.

Я закинул линейку с блокнотом обратно в чемодан и пошел под душ. Как он работает, я уже разобрался, настало время применить полученные знания.

В-с-с-с! Мне в грудь ударили тугие струи холодной воды. Я выскочил из ванны и принялся крутить вентили, пока не получил теплую воду, приятную для руки. Я снова забрался под душ, но теперь оказалось, что мое быстро остывшее тело находит эту воду несколько горячее, чем рука. Я снова покрутил вентили. Пошипев еще несколько раз, когда меня окатывала то слишком горячая, то слишком холодная вода, я наконец нащупал золотую середину и расположился под душем, наслаждаясь необычным ощущением. Вот почему, интересно знать, чем ниже попадают струи, тем больше все твердеет? Надо было бы снова сбегать за линейкой, только очень уж не хотелось прерываться. Оставаясь под струями, я начал традиционную игру и очень скоро достиг главного ощущения – сердце забилось, дыхание перехватило, а спина и бедра попытались согнуться под прямым углом, чему остальные части тела резонно пытались воспротивиться.
Потом глаза у меня закрылись, и я несколько резко сел в ванне, откинувшись на покатую стенку.

Придя в чувство, я помылся – обругав себя, что забыл проверить, не появилось ли белых
следов в ожидаемом месте. Теперь-то, конечно, вода все смыла. Черт. Ведь это мог быть первый случай. Я закрыл душ, вылез, наскоро вытерся и растянулся на кровати досыхать.

В дверь постучали. Я открыл глаза и обнаружил, что уже стемнело. Интересно, сколько я был в отключке? Я закоченел. Без одежды!

– Минуточку! – прохрипел я, пробираясь на ощупь к двери, где у меня висел халат. Запахнувшись, я отпер замок, ожидая увидеть за дверью кого-то из родителей.

Там стоял Джеймс, выставив вперед свою улыбку.

– Твои мама с папой подозревают, что ты забыл про обед. Меня послали, чтобы я тебя вытащил.

– А-а… Э-э… – сказал я, спросонок не блистая умом. – А ск… кх-м-м… времени?

– Полседьмого.

– Охренеть. Слушай, пойди скажи им, что я сейчас, а?

– А можно я тут подожду?

– Нет. Пойди скажи им.

– Ладно.

Хорошо, что удалось его спровадить. Не хватало еще мне натягивать в его присутствии трусы и прочее. Я оделся и поспешил следом. Мои родители сидели по соседству с Эвансами, и когда я вошел в зал и попал под негодующий взор отца, я быстро взглянул на Джеймса. Он бросил мне сочувствующий, как мне хотелось верить, взгляд. Я выслушал краткую лекцию шепотом о распорядке дня, и съел свою порцию в молчании.

После обеда закон тяготения свел нас вместе, его и меня. Мы были единственными детьми в отеле. Не то чтобы меня радовала перспектива провести все каникулы в обществе мальца, но он, по крайней мере, был ничего. Мы сыграли в карты, а в 9:00 его отправили спать. Я уже и забыл, в какую рань отправляют в постель детей. Меня отослали в 10:30.

Он постучался ко мне ни свет ни заря, но я не ответил.

Он меня разбудил, и я был не в настроении демонстрировать манеры. Я задремал, но вдруг вспомнил про ялик. Я посмотрел на часы и решил, что лучше встать пораньше – не стоило раздражать папу, когда он собирался походить со мной под парусами.

Родителей нигде не было видно. Первые постояльцы уже спускались к завтраку, а моих не было. Как и его родителей. Я уже собрался пойти их всех будить, когда он слетел с лестницы и на полном скаку врезался в меня в дверном проеме.

– Извини.

Я посмотрел на него суровым взглядом. Его улыбка побледнела, как носовой огонь с севшей батареей.

– Я же извинился.

– Гм.

– Ты чего?

– Кое-кто меня рано разбудил.

– Ой, прости. Я думал, ты не спишь. Я хотел в туалет.

– А.

– А что ты сегодня делаешь?

– Хожу под парусом.

– Под парусом? На лодке?

Я не стал допытываться, на чем еще можно ходить под парусом, и просто кивнул.

– Можно мне с тобой?

Хотел ли я такой компании? В первый день уж точно нет.

– Сначала мне надо походить с отцом, потом попрактиковаться самому. А там посмотрим. – Когда папа говорит «посмотрим», это значит «нет». Когда мама говорит «посмотрим», это обычно значит «да». Что я имел в виду, я и сам не знал. Посмотрим. Но он на этом успокоился. Глаза у него загорелись.

Папино слово – надежное слово, и после завтрака мы с родителями снова отправились на лодочную станцию осваивать лодку. Я изнывал от нетерпения – я столько лет ждал этого момента. Если бы на одну чашу весов положили две недели самостоятельных плаваний под парусами, а на другую шесть месяцев задержки роста органа,
я все равно выбрал бы лодку.

Мы с папой освоили управление и попробовали немного поразгоняться под критическим взором техника. Через некоторое время он решил, что на нас можно положиться, и вернулся к своим делам.

Мы поплавали с час. Я видел, что папе это откровенно нравится, и надеялся, что он не возьмет назад свое обещание пустить меня одного. Наконец он сказал с сожалением:

– Пожалуй, пора. Надо вернуться и успокоить мать. Мы бросили ее одну. Знаешь… – Он вдруг неловко замолчал и опустил взгляд. Но потом поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. – С тех пор, как ты родился, я ждал того дня, когда мы с тобой сможем ходить под парусом как одна команда. Возьмешь меня еще раз?

Я потерял дар речи. Я только кивнул. Мы дружно отвернулись друг от друга в приступе смущения. Я направил лодку назад к лодочной станции и как мог точно ввел в загон, чтобы высадить папу. Он перешел на ступени и присел на корточки, держа лодку за планшир. Наши глаза снова встретились.

– Развлекайся, Мартин. И постарайся не утонуть – я хочу походить с тобой еще разок, не забудешь?

С этими словами он встал и пошел. Я поплыл дальше и вывел лодку из загона, ощущая вокруг себя приятную теплоту.

Я не уплывал особенно далеко, только чтобы не быть на виду у деревни. Мне не хотелось опаздывать на ленч, и не только из-за голода. Может быть, из-за отца?..

Мы поели в мирном молчании. После еды я уже собирался идти назад к лодке, когда увидел Джеймса, гоняющего мяч на задней лужайке. Я еще ощущал любовь ко всему свету, поэтому подождал, когда он доберется до моего конца здания, появился внезапно из-за угла и послал ему ответный пас. Знаменитая улыбка раскрылась, и я почувствовал, что улыбаюсь в ответ, так это было заразно.

Он издал радостное «Й-йа!», и мы минут десять погоняли мяч, пасуя друг другу. Потом он подбежал к месту, которое в отеле числилось игровой площадкой, и вскочил на качели.

С какой стати я должен был присоединяться?

Но мы целую вечность раскачивались, раскручивались и подпрыгивали, подлетая все выше и хохоча. И все мысли о пропущенном школьном лагере прогнало прочь. Потом я взглянул на часы.

– Джеймс, у меня пропадает лодочное время. Мне пора. Увидимся вечером.

Его улыбка внезапно закрылась. Я даже как-то растерялся без нее.

– М-мартин… – Я ждал. – Мартин, возьми меня с собой. Пожалуйста.

Он так смотрел на меня… как робкое молодое животное, впервые встретившее взгляд человека. Почему я вдруг сказал: «Да, пожалуй, если твои родители согласятся»?

Он издал звук, который я могу сравнить только с индейским улюлюканьем, и устремился в отель на неправдоподобной скорости. Через пять минут я начал подозревать, что он обо мне забыл, и уже был готов уйти, когда он вновь появился со своими родителями и моей матерью. Я услышал последнее «Мам, ну пожалуйста», когда они входили в сад.

Она подошла ко мне, улыбаясь, и я увидел, от кого Джеймс унаследовал свой рот.

– Мне сказали, что ты надежный мореход.

Надо было что-то ответить.

– Да, я стараюсь. Папа, кажется, на меня полагается.

– Но я уверена, что ты не хочешь, чтобы за тобой весь день таскался девятилетний ребенок.

Значит, ему девять лет.

– Что вы, миссис Эванс, я не против.

Улыбка начала снова открываться. Интересно, могу я ею управлять?

– Но… – начал я. Улыбка немного закрылась. – Ему не помешал бы спасжилет. – Улыбка закрылась еще больше.

– Да-да, ты прав. Без спасжилета нельзя. Они дорогие?

Я понятия не имел.

– Да, – сказал я, и увидел, что рот сомкнулся окончательно. – Но на лодочной станции их выдают напрокат.

Застежка его рта медленно поехала обратно, и мне захотелось попробовать еще разок.

– Есть еще одна важная вещь. – Точно! Улыбка закрылась. – Ему придется переодеться во что-нибудь попроще, чтобы было не жалко намочить.

В этот раз застежка чуть снова не добралась до затылка.

– Хорошо, – сказала мать Джеймса. Послышался еще один вопль, он налетел на нее с распростертыми объятиями и кинулся к подъезду нашей башни – переодеваться.

Я знал, что меня ждет после его исчезновения.

– Ты позаботишься о нем, Мартин? Не забывай, что он еще маленький, и миссис Эванс хочет получить его обратно в целости и сохранности. Не рискуй, не будь лихачом, не забывай о безопасности.

– Да, мама.

– И если тебе покажется, что он замерз, немедленно возвращайся. Я уверена, что на воде холодно. Пусть он возьмет теплые вещи, миссис Эванс.

Не мог же я сказать матери при посторонних, что день в самом разгаре и что сейчас 80 градусов* в тени?

– Да, мама.

– Я уверена, что с ним ничего не случится, миссис Финч. Я наблюдала за вашим сыном, он весьма благоразумный юноша. Я уверена, что они оба будут осторожны.

Она улыбнулась мне, я вежливо улыбнулся в ответ, в душе уже сомневаясь, зачем согласился взять с собой ребенка. Но ребенок уже трусил к нам, облаченный в белые шорты, футболку и парусиновые туфли.

– Джеймс, ты замерзнешь, – сказала его мать.

– Мам, я же буду в спасжилете.

– Дорогой, все-таки возьми куртку.

– Ну мам, я и так уже сварился. Мы ведь вернемся к обеду?

– Надеюсь. Мартин, вы вернетесь к семи?

– Да, миссис Эванс, обещаю, миссис Эванс.

– Мартин, идем!

Он уже начал командовать.

– Сейчас. Мама, мы можем идти?

– Да, милый, только будь осторожен. Идите, развлекайтесь.

Ребенок издал очередной торжествующий клич, и я пошел за ним к калитке в конце сада, откуда вела дорога в деревню.

Я чувствовал себя отцом, идя рядом с ним и стараясь приноровить шаг. Наконец он заметил, что я все время отстаю, и замедлился, но зато начал без умолку болтать.

– Я в первый раз еду на лодке. А она большая? А как она едет? А что делать, когда нет ветра? Я специально одел как можно меньше, чтобы было не жалко намочить. А на тебе есть трусы?

– Что?

– Я свои оставил. Чтобы не намочить. Я ничего не нарушаю?

– Ради Бога, не так громко. И вообще лучше помолчи. Мы идем кататься, а не болтать.

Я молча шагал, а Джеймс семенил рядом, как нетерпеливая собачка, и так мы дошли до причала, где я оставил ялик перед ленчем. Я сразу спустился в лодку, но Джеймс замешкался на краю причала, заглядывая внутрь. Я не понял, чего он остановился, и уже приготовился сказать что-то нетерпеливое, когда увидел, какое у него лицо – благоговейно-трепетное. Я смягчил голос.

– Ну, заходи. Она не кусается. Спускайся осторожно на эту скамейку, она называется банка, и садись на нее.

К моему облегчению он точно выполнил команду. Когда он сел, я решил начать с краткой лекции. Он слушал с самым серьезным видом, и немножко с прежним благоговением. Я как будто говорил со щенком, который только что наткнулся на что-то новое и непонятное.

Я рассказал ему, что лодку надо удерживать в вертикальном положении, что гик иногда перебрасывает на другой борт, и тогда надо беречь голову, и что если мы опрокинемся, надо сразу хвататься за лодку и ни в коем случае не отпускать. Потом я вспомнил.

– Черт.

– Что такое?

– Спасжилет. Ладно, заедем на лодочную станцию по дороге.

Он стоял в центре ялика, и я несколько раз пробирался мимо него, поднимая паруса, а он следил за мной, не отрывая глаз. Только распахивал их все шире и шире. Наконец все было готово, мы отдрейфовали от причала на ветре и течении, и там на просторе я заложил румпель набок и подтянул шкот. Паруса наполнились, и мы пошли.

Он сглотнул.

Я посмотрел на его лицо. Можете представить себе выражение чистейшей детской радости? Губы раскрыты, глаза распахнуты и искрятся, тело напружинено… и тут он взглянул на меня и наградил такой широкой и теплой улыбкой, какую я еще не видел на его подвижной физиономии. Он ничего не сказал, но я знал, что этот момент он запомнит на всю жизнь, даже если всю жизнь будет матросом.

– Вау.

И больше он ничего не прознес за всю дорогу до лодочной станции. Я старался плыть как можно техничнее, отчасти чтобы показать ему, как я умею, а еще потому, что ни на секунду не забывал, что он без спасжилета; и потом, я обещал. Мы без приключений подплыли к станции, причалили и сошли на берег. Найти маленький жилет оказалось нетрудно, но мне пришлось выслушать еще одну лекцию, на этот раз от владельца лодочной станции. Поговорив с нами обоими о технике безопасности, он отвел меня в сторонку.

– Тебя здесь давно не было, а тут один клуб купил большой остров во втором кольце. Вон тот, с высокими деревьями. Отсюда кажется, что там никого нет, но они просто на другом берегу. Это нудистский клуб, так что будь осторожен.

По дороге к лодке я был молчалив. Джеймс тоже молчал, но он был занят, пытливо разглядывая, чем заняты рабочие. Я же пытался представить себе, что такое нудистский клуб. Почему-то от этих мыслей мое белье опять стало теснее.

Мы снова отплыли, но сначала разобрались с застежками на спасжилете. Это оказалось сложнее, чем я думал. Надо было в разных местах продевать всякие ремешки. Джеймс вообще не понимал, что куда. Мне пришлось соображать, а потом обматывать эти ленточки вокруг его спины и завязывать на боку… Я оказался очень близко к нему, и испытал странное щекотное ощущение от такой близости. Еще оставалось два ремешка пошире, которые судя по всему должны были проходить между ног. Я сказал ему.

– Завяжешь их мне? Пожалуйста.

Я вздохнул поглубже и осторожно, стараясь не прикоснуться где не надо, вывел ремни на другую сторону. Предназначенные для них пряжки свисали ниже спины. Застегнуть их не прикасаясь было невозможно. Я отбросил предосторожности и затянул ремни на его попе.

Я почувствовал, что нетвердо стою на ногах, и мне пришлось сделать пару глубоких вдохов, прежде чем мы двинулись дальше. И у меня опять наступила эрекция. В последнее время они меня просто преследуют; надеюсь, Джеймс не заметил. Одно утешает: если они будут происходить почаще, может, моя дубинка начнет наконец расти.

Мы отплыли от деревни на полмили и приблизились к первому кольцу островов.

Джеймс жадно озирался – и на удаляющуюся береговую линию, и на приближающиеся острова, и что я делаю, и куда я смотрю… Я решил взять курс на один из ближайших островков и высадиться. Но для этого требовался поворот фордевинд.

– Джеймс, когда я закричу пово-рот, пригни голову. Гик перебросит на другой борт. Понял?

Он кивнул, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Пово-рот. – Я выбрал шкот и ослабил румпель; ветер подхватил парус и перебросил на другую сторону, я вытравил шкот и подправил курс, вздохнув с облегчением, что ребенок все сделал, как сказано.

– А теперь, видишь вон ту веревку, которая тянется к кливеру?

– Что такое кливер?

– Передний парус. Отвяжи ее от крюйсова… вон от той металлической фиговины… и стравливай потихоньку, пока парус не перекинет на сторону грота.

Медленно, чуть не вибрируя от возбуждения – что он как настоящий юнга возится с парусами, – он сделал, как я сказал. Ветер чуть не отобрал у него парус, но он удержал его, и начал потихоньку стравливать, пока я не сказал:

– Хватит. Заворачивай. – Он посмотрел на меня так, как будто я заговорил по-иностранному. – Привяжи обратно.

– А как?

– Оберни вокруг одного конца крюйсова, перекинь через саму себя и заклинь под второй ручкой крюйсова.

Он все понял, все сделал и выдал мне по исполнении свою прожекторную улыбку.

– Хорошо, теперь перейди на другой борт, отвяжи вот этот шкот и подтяни, пока парус не перестанет полоскать.

И это у него получилось. Он снова сел и посмотрел на меня как щенок, ожидающий команд.

– Пока все. Мы дойдем до берега этим курсом. Но когда я скомандую, отвяжи оба шкота и вон ту веревку – видишь, слева от мачты? Она держит кливер, так что там узел затянут потуже. Сделаешь? Но только когда я скажу.

Он энергично кивнул, и улыбка стала шире. Этот парень начинал мне нравиться.

Мы уже приближались к острову, и я подумал, что лучше всего будет на подходе развернуться носом к ветру, который дул практически под прямым углом к берегу, и дальше подгрести на веслах. Было время прилива, так что остров будет закрывать нас от течения. В нужное время я резко повернул, и мы чуть не развернулись носом в ту сторону, откуда приплыли.

– Отпускай кливер!

Я занялся гротом, и гик чуть не опустился ему на голову.

– С дороги, Джеймс, левее… я сказал «левее»! Хорошо, можешь опускать кливер. Он съедет по тросу на нос.

Не могу назвать это лучшей уборкой парусов в моей практике, но все-таки у двоих получается быстрее, даже если один из них совсем зеленый.

– Оставь его на тросе и встань между ним и мачтой. Мне надо достать весла и подгрести к берегу.

Он все сделал. Я все сделал. Мы пристали к берегу.

– Можешь найти якорь?

– Да. Я стоял на нем коленкой. Это было больно.

– Возьми его и закинь на песок, потом спрыгни на берег и отнеси якорь повыше.

Первый пункт он выполнил правильно, но на втором этапе как раз накатила волна. Он намочил ноги, отпрыгнул к берегу, споткнулся о якорный трос и упал спиной в уходящую волну. Я перебрался на нос, спокойно вылез, поднял якорь и воткнул его футах в десяти от берега, пока он барахтался и поднимался на ноги.

– Я намок, – сказал он.

– Да. Не заходи пока в лодку, а то намочишь паруса.

Не обращаясь к нему за помощью, я вытащил ялик на песок, сколько хватило сил, забрался снова внутрь и прибрался. Когда я вылез и посмотрел на него, он переминался с ноги на ногу.

– Я хочу писить. Как мне снять жилет?

– Ой, давай его сюда. – Я подошел к нему, отстегнул ремни на заду и развязал ремешки на боку. Он выбрался из мокрого устройства.

– Куда мне пойти?

– Черт возьми, вокруг тебя полно кустов. Выбирай любой и поливай.

– А можно?

– Да! А куда, по-твоему, еще здесь можно пойти?

Он отправился к кустам, зашел поглубже и скрылся из виду. Кстати, мне тоже надо было отлить. Я отправился к тому же кусту и увидел Джеймса, выбирающегося из шортов. Футболка липла к спине и ногам, и тонкая мокрая ткань ничего не скрывала.

– Ты это зачем?

– Штаны мокрые. Я не могу в них писить. – Он поднял край футболки и прицелился в кусты. Будучи человеком любопытным, я посмотрел. У него был длиннее, чем у меня в девять лет, насколько я помню, хотя не уверен, с какого возраста начал замечать такие вещи.
Я подошел, встал рядом, расстегнул брюки и прицелился параллельно. Поглядывая иногда вбок.
Когда мы закончили, он нагнулся, подбирая шорты, и продемонстрировал голую попу. Вполне симпатичную в своем роде.

– Как мне их высушить?

– Выжми.

– Что, как мама после стирки?

– Да. И… – тут мои мозги заработали быстрее, что со мной случается нечасто, – …и еще выжми футболку и туфли.

Этот ребенок мне полностью доверял. Он плюхнулся на песок, причем футболка задралась выше опасного уровня, и потер ногой об ногу, стаскивая туфли. Мне можно было не изощряться подглядывать, пока он поливал кустик.
Все его хозяйство, каким он обзавелся к своим 9 годам, было на виду.

Потом он встал, стащил липнущую футболку и предстал передо мной, как голый дикарь. Я не знал, куда девать глаза. То есть мои глаза отлично знали, куда они хотят смотреть, и это было абсолютно неприлично по отношению к человеку, с которым мы не были знакомы и двух дней.
Он предпринял слабую попытку выжать шорты; немножко воды брызнуло ему на живот, и он дернулся.

– Ладно, давай сюда, а то мы здесь застрянем на весь день. – Я отобрал у него еще теплые, мокрые шорты и отжал их. Потом футболку. Воду из туфель он уже вылил. И что теперь? Как мне протянуть время, чтобы он ничего не заподозрил?

– Я развешу футболку на ветках. Пока мы обойдем вокруг острова, она высохнет. Но шорты лучше надень.

– А ее никто не возьмет?

– Сюда никто не пристает, этот остров слишком маленький.

Мы побродили по острову. На южной стороне солнце здорово припекало, и он плюхнулся на песок позагорать.

– Здорово. Позагорай со мной.

Я рассудил, что это можно. Я снял рубашку, разулся и лег на спину.

– А ноги ты не хочешь, чтобы загорали?

Я посмотрел на него.

– Ты предлагаешь мне снять брюки?

– Да.

– Окей.

Я снял их и улегся рядом с ним на теплом песке, в одних трусиках. Вообще-то было приятно подставить ноги солнцу и ветру. Если бы еще та моя часть, которая никак не хотела вырастать, не решила сделать это здесь и сейчас.
Я закрыл глаза. Может, тогда все пройдет.
Рядом со мной завозились. Я посмотрел. Он сел, глядя на острова второго кольца.

– По-моему, там кто-то есть.

– Где? – сказал я, приподнимаясь на локтях.

– Вон на том острове.

Я проследил, куда он показывает пальцем, но ничего не увидел.

– А ты встань, может тогда увидишь.

Ну, я встал, подошел к кромке воды и стал вглядываться. Он пошел за мной и встал впереди, пока я прикрывал глаза и щурился. Но я так ничего и не увидел.

Еще четверть часа мы просто загорали. Я продолжал бросать на него взгляды, и он нравился мне все больше и больше. Наконец нам стало жарко.

– А ты умеешь плавать? – спросил он.

– Конечно. Я бы не поплыл на ялике, если бы не умел… – Тут до меня дошел смысл вопроса. – А ты что, не умеешь?

– Не особенно.

– Что же ты не сказал?

– А надо было?

– Да! Если ты не умеешь плавать, что будет, если ты упадешь в воду?

– Я уже упал.

– Нет, на глубине.

– Не знаю.

– Так вот, если у тебя не будет жилета, ты утонешь.

Он помолчал.

– А можно мы здесь поплаваем? Ты можешь меня поучить.

Я задумался. Я был не прочь его поучить. Особенно подержать его на плаву.
Но…

– У меня нет плавок и полотенца, и у тебя тоже.

– А без них нельзя?

– Я не хочу мочить трусы, да и твои шорты уже наполовину высохли.

– А давай без всего?

– Еще чего, разгуливать с голой задницей. – Я еще умолчал о том, что мое тело опять начало упражняться в росте.

– Ты же говорил, что здесь никого нет.

– Кроме нас с тобой.

– Ну, тебя я не буду стесняться.

– А если я стесняюсь тебя?

– Это почему?

– Ну… Я же старше.

– И что?

– А то.

– Я бы не стал из-за этого стесняться.

– Ну, можешь залезть в воду, если хочешь, но нам скоро пора домой. Нам лучше не опаздывать, а то тебя больше не пустят.

– Ах да. Хорошо. Что, идем?

– Да, пожалуй. – Интересно: мне бы хотелось посмотреть, как он купается голый или голый лежит рядом со мной на берегу, от этой мысли у меня учащался пульс;
но самому раздеваться перед ним как-то не хотелось.

Мы вернулись на свой берег острова.

Я пощупал его футболку, она высохла.

– У тебя шорты высохли?

– Что? Да, кажется.

– Так высохли или кажется?

– Да, наверно.

Мне очень этого не хотелось, но я подошел к нему и пощупал штанину. Штанина оказалась сухая, а кожа его бедра под моей рукой – поразительная.

– Да, высохли. А туфли?

Он попробовал их надеть, но они оказались мокрыми. Мы поставили их на заднюю банку посушиться на солнышке, пока мы будем готовить ялик в обратный путь.

Ветер немного переменился, и мне пришлось лавировать, чередуя долгие галсы поперек ветра и короткие бейдевиндом. Он опять впитывал каждое мое движение.

На пол дороге он снова защебетал.

– Мартин?

– Да?

– Можно мне порулить?

Я не нашел препятствий.

– Переходи ко мне на корму – нет, по этому борту. Не так быстро, ты мешаешь рулить. Когда лодка качается, она сбивается с курса. Так. Смысл в том, чтобы идти по прямой. Я сейчас правлю вон на тот дом, с красной крышей. Видишь?

Он кивнул.

– Так вот, если лодка отклонится вправо, я подвину руль вправо. Если лодка пойдет влево, сдвину руль влево. Вообще, когда хочешь повернуть правее, сдвигаешь руль влево, и наоборот. Понял?

Он явно сомневался, но кивнул.

– Положи руку на румпель. Для начала я положу свою руку сверху и буду поправлять.

Как я сказал, мы шли прямо. Но скоро волны заставили ее порыскать.

– Видишь, нос ушел влево от того дома. Что ты должен сделать?

– Сдвинуть румпель вправо. – Он начал это делать, и нос еще больше съехал влево. Я подвинул румпель обратно, преодолевая сопротивление его руки.

– Нет, неправильно. Тебе надо было сдвинуть нос вправо, а для этого румпель надо сдвинуть…?

– Влево. Я понял. Он все делает наоборот.

– Да. А когда нос снова встанет прямо, верни румпель на середину.

– Как сложно.

– Ничего, когда привыкнешь, все будет получаться само собой.

Мы еще подвигали румпель вдвоем туда-сюда, пока он не освоился. Много времени это не заняло. На время коротких бейдевиндов я отсылал его на среднюю банку, чтобы он не мешал и чтобы присматривал за шкотами кливера во время смены галса, но все остальное время он рулил, и когда мы подходили к деревне, у него уже неплохо получалось.

– А можно я причалю, Мартин?

– Не в этот раз. Надо делать много всего сразу. Но можешь пройти на нос и приготовить фалинь, и когда я скажу, спрыгнешь с ним на берег. Только больше не падай!

Это была образцовая швартовка, я даже не проскреб как раньше бортом. Хорошо иметь помощника.

Мы вернулись с достаточным запасом времени на переодевание к обеду. Я посоветовал ему смыть соль, как и сам собирался.

– Здорово, – сказал он, – я приду помыться под твоим душем.

Я уже настолько привык к его присутствию, что мне не захотелось возражать. Так что я улегся на свою кровать и подглядывал исподтишка, когда он спустился из своей комнаты с полотенцем и набором для мытья. На пороге душевой он обернулся ко мне со своей улыбкой на максимуме.

– А ты не зайдешь проверить, что я правильно моюсь?

Черт. От чего у меня иногда такое чувство, как будто в меня ткнули кулаком прямо под сердцем? Если так будет продолжаться, придется показаться врачу.

– Сам, что ли, не можешь. В конце концов, тебе сколько лет?

– Почти десять.

Девять! Я успел забыть, как он юн. Когда привыкаешь к человеку, перестаешь замечать разницу в возрасте. Черт, он же еще совсем ребенок.

– В общем, помоешься сам.

– Тогда приди и поговори со мной, пока я буду под душем.

Вообще-то я не выполняю распоряжения всяких девятилеток. Но я подошел к двери, когда он зашел в душевую, и в полном обалдении смотрел, как он снова снимает свою футболку, а потом без колебаний стаскивает шорты и безо всякого стеснения, хотя на нем уже нет ни единой нитки, встает передо мной и спрашивает:

– А как он включается?

Я подошел к вентилям, не без труда оторвав глаза от его худого розового тела. Почему его не колышет – что задом ко мне, что передом. А в довершении всего…

У него был почти такой же длины, как у меня! Как же так? Ведь ему всего девять! Я на пять лет старше! Правда, у меня остальное хозяйство больше – у него их вообще практически не видать. Но пиписька свисала и покачивалась. Где же справедливость? Это ж какой длины она будет к четырнадцати годам? И какой длины она становится, когда он ее трет? Тут я вспомнил, что он о таких вещах еще ничего не знает и узнает не раньше чем через три-четыре года.
Между тем я должен был наладить ему душ. И при том не давать ему увидеть меня спереди, потому что шорты меня выдавали.
Я отрегулировал температуру, задернул наполовину занавеску и переключил смеситель на душ. Он осторожно проверил воду рукой, одобрил и запрыгнул в ванну.

– У нас дома нет душа.

– У нас тоже.

– А ты не намокнешь, когда будешь меня мыть?

Ну уж дудки. Раздеваться перед ним я не собирался. Тем более в настоящий момент.

– Сам помоешься. Я сам мылся в десять лет.

– А мне нет десяти, мне девять.

– Но почти десять. – С некоторым облегчением я увидел, что он взял мыло. Я его убедил.

Пока он принимал душ, я стоял в дверях и смотрел, и мы говорили о всякой чепухе. Разговор в таких условиях течет хуже, чем вода. Тот собеседник, который стоит под душем, плохо слышит из-за шума, особенно когда мыло в ушах. А тот собеседник, который стоит рядом и смотрит, вынужден все время отворачиваться. Чтобы не демонстрировать оттопыривающиеся штаны.

Он помылся и я протянул ему полотенце, думая, что он сразу завернется. Авось тогда мои шорты спереди станут плоскими.
Но он этого не сделал. Он просто стал вытираться во всех местах.

Когда я, например, быстро вытираюсь после горячего душа, со мной всегда происходит одна вещь. Причем независимо от того, где я нахожусь, так что я очень рад, что в моей школе нет душа и нас не гоняют мыться после физкультуры. Интересно, с ним будет то же самое?

Оказалось, что да, но только до младшей отметки, если можно так выразиться. Его пиписька вытянулась до той же длины, что у меня, и торчала вперед как тонкий, круглый, розовый ватерпас.

Нет, мне точно надо к кардиологу.

Наконец он счел себя сухим, но я сказал, что голова еще влажная. Он энергично растер волосы. Ватерпас отзывался на качку.

– Теперь хорошо?

– Красота. В смысле, нормально. Пойди переоденься, а я пока помоюсь.

– Тогда я пока постою и поговорю с тобой.

Я мысленно зарычал.

– Нет. Ты простудишься. – Любимая фраза моей матери сработала. – Иди оденься, встретимся внизу. Можешь сказать моим родителям, что я скоро. Про себя я подумал, что не стану спешить, как только сниму шорты и трусы.

– А можно, я оденусь и снова зайду?

– Нет. Я скоро спущусь.

– Ладно.

И он ушел. У него все-таки было некоторое чувство собственного достоинства – он послушал, нет ли кого на лестнице, прежде чем выскочить за дверь в голом виде. Последнее, что я увидел, была пара мальчишеских ягодиц, взлетающих вверх по лестнице. Я подошел к двери и заперся. Я выскочил из одежды за пять секунд. Я залез под душ – его душ – и пустил воду. От спешки я забыл отрегулировать температуру и попал под ледяную струю, а потом ошпарился. Наконец я добился нормальной температуры и начал действовать. Через какие-то две минуты я беспомощно задергался, ловя ртом воздух. Это был самый исчерпывающий раз за всю мою жизнь.
Я вспомнил, что надо посмотреть. Белого не было.

К главам 3-4