Глава 3

– Говорят, ты сегодня хорошо провел время. Рада за тебя.

– Говорят? Это тебе Джеймс рассказал? Ему понравилось, да.

– Он от тебя без ума.

Чего-чего? Такого мне от предков слышать не приходилось. Может, это сарказм? Я посмотрел на маму внимательнее. Вроде ничего такого… Хотя ее не поймешь.

– Он и сам нормальный парень, для ребенка.

– Смотри не давай ему сесть тебе на шею, дорогой. Эвансов не обрадует, если ты его поматросишь и бросишь.

– Что, брошу на островах? Мама, за кого ты меня принимаешь?

– Нет, дорогой, я имела в виду в переносном смысле. Если ты его приручишь и прогонишь, он будет горевать все каникулы.

С ума сойти, я могу ранить чьи-то чувства. В школе такого прикола со мной не случалось. Вообще-то в школе как-то не принято обращать внимание на такие вещи. Господь свидетель, на мои чувства всем всегда было наплевать! Да и не сказать, чтобы я был особо популярен в школе. Ладно, я и сам не прочь повозиться с Джеймсом неделю-другую. Он, конечно, еще маленький, но без него что-то скучно. Как сейчас, например.

– Не прогоню, – сказал я вслух. – Он вполне развит для своих лет, – (Что я несу? Опять повторяю присказку матери обо мне!) – и с ним не так много возни. И вообще с ним интереснее. Я хотел сказать, как с юнгой, – добавил я поспешно, заметив, что она собралась обидеться за отца. Она смягчилась.

Прозвенел обеденный гонг. Это я заскочил в вестибюль за пять минут до обеда, чтобы поговорить с матерью.

Эвансы и мой отец уже сидели в столовой, когда мы вошли. Улыбка Джимми снова распахнулась в мой адрес, я же улыбнулся в ответ более сдержанно. Весь обед он болтал со своими родителями, а я весь обед гадал, где он берет темы для разговора больше чем на две минуты. Надеюсь, он не рассказывал им все подряд – как снимал шорты, как мы вместе поливали кустик, как я щупал его шорты, чтобы проверить, что они высохли, как он мылся под душем в моем присутствии, и мои шорты все время принимались топорщиться…
Он должен хоть немного соображать! Хотя, конечно, кто его знает?

После обеда я загнал его в угол, не дав выйти вместе с нашими родителями в вестибюль.

– Что такое ты им рассказывал? Ты болтал безумолку.

– Просто рассказывал, что мы делали.

– Все подряд?

– Ну да.

– И что ты мылся в моем номере?

– Да. А разве нельзя?

– Ну… – Я сообразил, что Эвансы не рванулись с места жаловаться моим родителям, так что все не так плохо. В конце концов, я же его не трогал. Не считая того раза, когда проверял, как высохли шорты. Как бы то ни было, он уже побежал за всеми в другой зал, и мне ничего не оставалось, как двинуться следом.

– Вот ты где, Мартин, – сказал мистер Эванс, вгоняя меня в мгновенную панику.

Все пропало?

– Повеселились вы с Джеймсом, нечего сказать. Мне все про вас пришлось выслушать, два раза подряд! – И он засмеялся, вместе с моими родителями. Я тоже засмеялся, хотя не понял, о чем это он.

– Ты не подвел, спасибо. – Что? Он меня хвалит? Я почувствовал слабость в коленях от облегчения. – Ты даже пустил его в свой душ! Надеюсь, ты не жалеешь о своей доброте. Небось он там устроил…

– Ну папа!

– Тихо, Джимми. Ты всегда свинячишь. О чем это я?.. Ах да. Надеюсь, он не слишком там наследил. И надеюсь, ты проверил, чтобы он помылся во всех местах?

Надо было что-то сказать, но у меня пересохло в горле. Тревога и избавление – сильные эмоции, и даже уравновешенным людям с ними нелегко справиться. Максимум, что мне удалось – это ухмыльнуться растерянности Джеймса (я даже мысленно не называл его Джимми).

– Я… э-э… нет, – сказал я с запинкой. – Я помылся позже. – Так, хорошо, с этим я справился. – И он оставил ванную в том же виде, в каком она была.

– Ну, это не слишком большой комплимент, – сказала моя мама. Настал мой черед получить ухмылку в свой адрес от Джеймса.

Мистер Эванс рассмеялся.

– Что ж вы не стали мыться вместе? Вы могли оставить после себя поле боя!

Я не верил своим ушам. Он что, правда так легко это воспринимает? С некоторым шоком я осознал, что меня ни в чем не подозревают. То ли из меня получился неплохой актер, то ли родители Джеймса столь же невинны, как и их сын. Я услышал собственный голос:

– Может, после завтрашней прогулки… – и робко улыбнулся.

В этот момент встать на ноги мне было не легче, чем полететь, в смысле не продемонстрировав при этом всему миру свое физическое состояние.
Так что хорошо, что Джеймс зацепился за мою последнюю фразу.

– Так мне можно завтра еще на лодке? Папа, пожалуйста?

– Ну, это зависит от Мартина… Я не могу его упрекнуть, если он захочет от тебя отдохнуть. Он приехал сюда отдыхать. И потом, он хочет покатать своего отца.

Умоляющее лицо погасло. Потом просветлело.

– А мы можем все вместе? Вшестером?

– Нет, спасибо! – (мистер Эванс) – На такой лодочке я не поплыву! – (миссис Эванс).

– Джеймс, вшестером мы не поместимся. Нам и втроем будет тесно, если мы возьмем только папу, – сказал я.

– Поедете с нами, мистер Финч?

– Не завтра, Джеймс. Мы с его мамой завтра идем на прогулку. На пикник. Хочешь с нами, Мартин?

Я посмотрел на них, колеблясь. Мне в равной степени хотелось с ними и походить под парусами с Джимми. Ну, не в равной, а на четверть с ними, на три четверти с Джимми.

– Я лучше на лодке, если вы не против, – сказал я.

– Со мной? – спросил Джеймс.

– Можно, – ответил я с притворным равнодушием.

Наконец мне удалось вырваться, и я ждал, что Джеймс выйдет за мной. Если бы он вышел, я был бы раздражен его назойливостью; но он не вышел, и был разочарован его отсутствием. Я прошелся по саду; потом мне пришло в голову прогуляться до деревни. Я вернулся в отель и с несколько вопросительной интонацией сообщил о своих планах.

– Можно мне с тобой? – Этого следовало ожидать.

– Нет, милый. Я думаю, что Мартин уже сыт тобой на сегодня, и тебе скоро пора спать.

– Ну мама…

– Не канючь. Будешь канючить, я сама отнесу тебя в кровать и попрошу Мартина зайти подоткнуть тебе одеяло, как маленькому, когда он вернется.

Сын посмотрел на нее, не зная, шутит она или нет.

– Ну я пошел, – заторопился я. – Спокойной ночи, Джеймс. Я зайду подоткнуть тебе одеяло потом.

Все взрослые рассмеялись, и я сразу почувствовал себя двурушником – обошелся с ним как с маленьким, напомнил об унижениях недавнего прошлого. Идя к двери, я ежился, представляя себе, каким взглядом он смотрит мне в спину. Оглянуться я не осмелился.

Спускаясь по склону, я проклинал себя последними словами.

Я потерял друга, и сам виноват! Мне уже случалось терять школьных друзей, но школьные друзья не считаются. Это были те еще друзья. Эх, Джеймс… Мне уже никогда не назвать тебя Джимми!

Я гулял три четверти часа, уговаривая себя не отчаиваться. Он не злопамятный. Он понимает шутки. Он великодушен.

Я заглянул в вестибюль. Взрослые что-то оживленно обсуждали, и я только бросил на ходу:

– Я вернулся. Спокойной ночи.

Хор голосов пожелал мне спокойной ночи, но потом меня окликнула миссис Эванс.

– Мартин, еще раз спасибо за Джеймса. Но ты не обязан катать его каждый день, не волнуйся. Он привык всюду ходить с нами.

– Да нет, я не против, миссис Эванс. Мне с ним не скучно. А… – я сглотнул, обнаглев от сказанных слов и набравшись мужества сказать то, что собирался. – Можно мне подняться и пожелать ему спокойной ночи?

– Конечно, дорогой. Очень любезно с твоей стороны, он будет очень рад.

Мое сердце скакнуло.

– Спокойной ночи, – сказал я с ликованием и небрежной насколько сумел походкой удалился. Выйдя за пределы слышимости, я побежал. Всю дорогу до входа в башню… и всю дорогу вверх по лестнице…

И остановился, тяжело дыша. Что я здесь делаю, у двери в спальню ребенка? Я испугался. Как я здесь оказался? Мозг отказывался сфокусироваться. Я уже собирался на цыпочках спуститься по лестнице вниз, когда произошли две вещи.

Во-первых, я сообразил, что получил разрешение зайти от его матери. Во-вторых…

– Мартин? Мартин, это ты?

Голос звучал испугано. Больше оставаться за дверью было нельзя. Я распахнул ее со словами:

– Я, я.

– Ты меня напугал. Я слышу – шаги, потом они остановились, и только кто-то дышит. Уф!

Он лег обратно, снова начиная улыбаться. Я терзался, что обидел его своей насмешкой, а оказалось, что он мне рад; на сердце у меня потеплело. Я подошел к кровати и постоял, просто глядя на него.

– Значит, ты все-таки собираешься подоткнуть мне одеяло?

– Ха! – ответил я, не блистая остроумием.

– А мог бы подождать на улице, пока я лягу, а потом встану и выйду к тебе.

– Ага, чтобы твоих родителей удар хватил, если они зайдут тебя проведать?

– Ладно, как скажешь.

– Прости, что я над тобой издевался. – Вот. Сказал.

– Это когда?

– Когда уходил.

– А. Это ничего. Так ты правда возьмешь меня завтра?

– Да, – ответил я решительно, без прежнего туману.

Он запрыгал лежа. Пружины тревожно заскрипели.

– Ш-ш-ш! Разбудишь соседа снизу!

Он замер. Потом до него дошло:

– Так это же ты! – И он запрыгал пуще прежнего.

– Спокойной ночи, Джеймс. – Он опять замер.

– Спокойной ночи. А можно мне опять пойти в твой душ утром?

– Можно.

– Спокойной ночи.

Я сбежал. Я очень скоро добрался до постели, но мысли о его утреннем душе не сразу позволили мне уснуть. Белого по-прежнему не было.

К утру похолодало. Меня разбудила тележка молочника, с грохотом катившаяся под гору.

У меня замерз нос; я накрылся с головой, постарался уснуть снова и почти преуспел, когда услышал тихий-тихий робкий-робкий стук в дверь. Я не забыл об обещанном Джеймсу душе (и не возражал, только не знал, хватит ли мне пороху раздеться и присоединиться).

Но не в 5:30!

Я вынул руки, которые инстинктивно держал между ног, чтобы не мерзли:

– Да?

Дверь распахнулась.

– Можно войти? – спросил дрожащий несчастный голос.

– Заходи, раз уж пришел.

Дверь закрылась, босые пятки застучали по линолеуму (коврик начинался только у самой кровати). Я повернулся на звук, ожидая увидеть нетерпеливого мальца, который не может дождаться начала приключений, но увидел несчастный сверток со стучащими зубами и покрасневшими глазами.

И каким я ни был четырнадцатилетним циником, этот живой сверток меня тронул.

– Что с тобой?

– Я уже целую вечность не сплю. – Шмыганье носом. – В моем номере холодно, и я не могу уснуть. А потом этот молочный тарарам меня совсем разбудил, и я не знаю, что мне делать.

Я тоже не знал. Часть меня говорила: «Ради всего святого, возьми его к себе в постель и согрей». Другая часть говорила: «Нет, ты влипнешь в историю, и вообще ты голый».

Я посмотрел на него с сомнением, и он под моим взглядом задрожал, а по лицу скатилась слезинка. Она меня доканала.

– Тогда забирайся сюда. Только я голый.

Вы думаете, это его напугало? Ни фига. Не успел я подвинуться (бр-р-р, с краю-то постель холоднее!), как он уже откинул мое одеяло. Свое одеяло он бросил на пол, и оказалось, что он был в одних трусиках, которые свободно развевались, как будто вовсе не касаясь тела. Второпях он не стал поднимать брошенное одеяло, а сразу шмыгнул ко мне. Ох он и замерз! От его холодного тела мне самому стало холодно. У меня была такая уютная теплая постель…

– Ты как лед!

– Я предупреждал.

– Нет, но ты правда как лед.

– Извини.

– Почему ты раньше не пришел?

– Не хотел мешать.

– Ну и дурак.

Нос шмыгнул.

– Иди сюда.

Я отбросил предрассудки и обнял его одной рукой. Он с готовностью прижался теснее и заморозил меня окончательно. Ничего. Главное, ему станет теплее. Той рукой, которой я его обнимал, я нащупал одеяло, расправил и подтянул повыше, до моего подбородка. Выше было нельзя, он бы задохнулся. Но я по-прежнему не знал, куда девать руку, оставшуюсю между нами. Она была слишком близко к его талии, а я не хотел, чтобы меня обвинили в щекотании… Притом его рука была слишком близко к моей талии и к тому месту, которое начало расти.
Я пошевелился:

– Пойду надену трусы.

– Не ходи. Там холодно.

– Я так не могу.

– Почему?

– Потому.

У него не было настроения спорить. Я отодвинулся и стал вспоминать, где бросил вчера манатки… Черт: на полу у его края кровати. Но не могу же я попросить его передать мне мои трусы!

Я осторожно вылез, стараясь не поворачиваться к Джеймсу передом. Но разве можно так обойти вокруг кровати?, К счастью, холод решил мою проблему, то есть Джеймс мог увидеть меня абсолютно голым, но хотя бы без торчащей впереди мачты.

А, какого черта, я-то его уже видел голым вчера.

Я быстренько схватил трусы, натянул их и побежал обратно к своей стороне кровати. Теперь я меньше стеснялся и устроился так, чтобы мы по-настоящему обнимали друг друга. Его голова устроилась под моим подбородком, а наши руки в той или иной степени проникли за спины. Он шумно вздохнул, и я вздрогнул, когда дыхание из его ноздрей пощекотало меня по груди.

– Давно бы так, – пробормотал он, поерзал и прижался по всей длине., Я надеялся, что он уже засыпает и не заметит, что меня стало больше. Зато эта часть была теплее остального.

Я начал засыпать. Он уже спал.

ТУК-ТУК.

Сна как не бывало. Обычно я нахожусь в ступоре не меньше получаса. Но в этот раз мысли застучали, как горох, а когда постучали второй раз, вата сна уже превратилась в железобетон яви.

Я в постели с мальчиком. Он на пять лет младше. Мы в одних трусах. Я его обнимаю. Кто-то хочет войти.

– Минутку! – От паники мой голос вернулся к детскому писку. Сосед вздрогнул и открыл глаза. Мы обменялись взглядами. Я понял, что Джеймс – лиса, то есть из той породы, что умеет приходить в себя мгновенно.

– Стучат! – прошептал я.

– Пусть стучат! – заявил он и уронил голову обратно на подушку.

– Вставай. Иди в душ. Шевелись!

– Зачем?

– Чтоб тебя не застукали… Нас не так поймут.

– Не так – это как?

– Ради всего святого, иди! Зайди в душ. Пусти воду. Может быть, мы опаздываем на завтрак.

Мне наконец удалось нащупать фундамент и перекрытие в железобетоне реальности. Я посмотрел на часы. Мы опаздывали.

– Так и есть.

– Что?

– Опаздываем на завтрак. Десять минут девятого. – Завтрак был в 8:30.

Он вывалился из кровати и метнулся в душ. Я снова накрылся одеялом.

– Войдите.

Это была моя мать.

– Чем ты тут занимаешься? Что ты себе думаешь? Время завтрака. Мы уже кончаем. Ты же знаешь, мы сегодня идем на прогулку.

– Извини, мам. Проспал. Не мог впустить тебя, потому что Джеймс раздевался перед душем.

– Ах да, Джеймс. Так он здесь. Ну конечно. Выходит, вы оба опоздаете?

– Не очень. Ты скажешь, чтобы его папа с мамой не ждали? А мы скоро.

– По-моему, тебе лучше присоединиться к нему для экономии времени.

– Да, мама. – Но не раньше, чем ты уйдешь.

– Хорошо, я передам. Только это их нет обрадует. Поторопитесь.

Она вышла.

Вот попал. Мне велено помыться вместе с Джеймсом. Часть меня хотела этого, а часть не хотела показываться ему на глаза голым. Ну да, я только что его обнимал, но… И потом, вдруг у меня наступит эрекция?

Проклятие. Наступила.

Я вылез из постели и сошел с коврика на холодный линолеум. Снял трусы. Что делать? Держаться как ни в чем не бывало? Назад дороги нет! Что он скажет? Что он подумает?

Как на казнь, я подошел к двери в душ, распахнул ее и вошел. Маленький розовый тюлень уставился на меня круглыми глазами. Потом ухмыльнулся.

– У тебя тверденький!

Чтоб мне провалиться.

– Да. У мужчин так бывает с утра.

– Отчего?

– Не знаю. Ты подвинешься, или тебя толкнуть?

– Что, тверденьким?

– Слушай, подвинься.

Все мытье я старался держаться к нему спиной. Кончно, снявши голову по волосам не плачут, но я делал хорошую мину при плохой игре.

Мы добрались до столовой в четверть десятого. Яичница с ветчиной была тверда как камень.

– Как у тебя, – хихикнул Джеймс. Я промолчал.

Мы поели и поспешили каждый к своим родителям, пока те не ушли. Я извинился, что проспал, они подобрели, и я попросил разрешения взять ленч на вынос. Они сказали, чтобы я сам договаривался с отелем, а если ничего не выйдет, купил бы что-нибудь в деревне.

– И Джеймсу возьми.

– Да. Сейчас предупрежу его родителей.

– Хорошо. Развлекайтесь, и не забывайте об осторожности!

– Да, мама. И вам того же.

Я настиг Эвансов в вестибюле. Там шли жаркие дебаты.

– …но ты должен понимать, что он не захочет возиться с тобой весь день.

Губы Джеймса были плотно сжаты. Я остановился и подмигнул, чтобы не прерывать монолог.

– А, Мартин, здравствуй. – Голос миссис Эванс звучал несколько натянуто. – Я слышала, Джеймс сегодня утром замерз и полез надоедать тебе. Ты должен был послать его к нам.

Боже. Меня разоблачили! Я почувствовал внезапную слабость во всем теле.

– Э… ну… было очень холодно, и я ничего лучше не придумал. Наверно, мне не следовало… Простите. – Я чувствовал, что отчаянно краснею.

Миссис Эванс посмотрела на меня как-то странно.

– Нет, ты не сделал ничего плохого. Мне просто неловко, что он тебя разбудил, и тебе пришлось с ним возиться.

Минуточку… это не тянет на гневную тираду. Может, это сарказм?

– Ну… э… это ничего.

– Ты очень добр. Но мы объяснили Джеймсу, что нехорошо докучать людям.

– Он мне не докучал, миссис Эванс. Наоборот, я тоже замерз, и он мне был как грелка.

Не знаю, как я такое сморозил. Она вдруг расхохоталась:

– Ладно, дело твое. В виде исключения. Но не давай ему сесть тебе на шею. Милый, ты готов?

– А! – мое сердце упало. – Так он идет с вами?

– Да. Мы все обсудили, и с твоей стороны очень любезно побеспокоиться, но он как-нибудь обойдется. Чудесно, что на свете есть такие отзывчивые люди, только не надо злоупотреблять их добротой. Может быть, ты еще возьмешь его раз-другой, но хорошенького понемножку. Нет, сегодня пусть идет с нами. Пока.

Она уже подталкивала Джеймса и мужа к дверям, когда меня осенило, и я вытащил свои козыри.

– Но, миссис Эванс… Я уже заказал нам ленч на вынос, чтобы мы могли поплавать подольше и осмотреть острова.

Она остановилась. Я все еще подозревал, что она подозревает, что я подбираюсь к Джеймсу, и вообще подозревает, что я из тех парней, которые подбираются к другим парням.

Но она посмотрела на меня, потом на несчастного сына, потом на мужа. И вздохнула.

– Я пыталась дать тебе свободу, Мартин, но если ты так настаиваешь… если это не просто из вежливости, то как хочешь. Катайтесь. Идите, переоденьтесь, но не забудьте: к обеду не опаздывать! И чтобы сначала помылись, если придете соленые.

Я снова услышал восторженное улюлюканье, каждый родитель был обнят, и я заодно. Они рассмеялись, попрощались и оставили нас одних. Он молча посмотрел на меня. Я поднял брови.

– Ну что, идем? Нам еще надо заказать ленч на вынос. – Глаза раскрылись шире.

– Так ты еще ничего не заказал?

– Не успел.

– Но ты сказал…

– Слушай, ты хочешь ехать или как? На этот раз возьми полотенце. Может, мы поплаваем.

Опять выдался идеальный солнечный день, такая редкость для Англии в августе.

Мы высадились на другом острове, но сначала поплавали туда-сюда, чтобы он освоился с румпелем, и он уже спросил, скоро ли ленч. Я никогда не одеваю часы на воде, но по моим ощущениям было рано, и я сказал, что еще не пора. Он посмотрел на пакеты голодным взглядом.

– Послушай, мы стали в укрытии. Давай пройдем через середину острова на ту сторону и опробуем, хорошо ли там купаться. Потом можем перекусить. Так оно и безопаснее. Понимаешь, после еды купаться нельзя. Может случиться судорога.

– Что такое судорога?

– Не знаю, но это больно и невозможно пошевелиться.

– О.

И мы отправились через лес. Я боялся, что он будет капризничать, как ребенок, но он на удивление бодро шагал и с интересом озирался. И даже показал мне двух рыжих белок, которых я не заметил. Мне было интресно на них посмотреть; дома у нас водятся только серые. Наконец перед нами открылся южный берег.

К счастью, песчаный, кроме илистых участков при впадении ручьев. Песчаный пляж здорово украшает жизнь. Я плюхнулся на песок, расстелив полотенце. Джеймс поступил также и тут же принялся стаскивать туфли.

– Ты тоже давай!

– Что? Посиди хоть минутку!

– Ты будешь учить меня плавать.

– А?.. Ты что, совсем не умеешь?

– Не особенно. Я начал курс в прошлом году, но у нас было только два занятия.

Мне нельзя было его брать в лодку.

– Ради всего святого, что же ты не сказал? Мне нельзя было брать тебя в плавание. Даже в спасжилете.

Бедный Джеймс посерьезнел.

– Тем более, пойдем, ты меня научишь.

– Да уж, куда теперь деваться. Надеюсь, сегодня ты взял плавки.

– Нет. А зачем? Здесь же никого кроме нас.

– Мы уже говорили об этом. Вдруг кто-нибудь появится?

– Я дождусь, когда они отвернутся, выбегу на берег и завернусь в полотенце.

Я вдруг задумался. Меня терзала ужасная догадка… Да. Я вспомнил, где мои полотенце и плавки.

На кровати в номере.

Я посмотрел на Джеймса.

– Сегодня я не могу.

– Как? Почему?

– Я забыл плавки.

– Подумаешь. Будешь плавать так.

– Так я не могу.

– Можешь. Смотри, это просто. – И он без малейшего стеснения стащил рубашку, бросил ее на песок, а потом опустил шорты и вышел из них, специально стоя передо мной. Я негромко взвыл.

– Я не могу.

– Можешь. Я тебе помогу. Встань.

– Зачем?

– Я тебя раздену.

– Еще чего!

– Все равно раздену! – Он забежал мне за спину, и мне пришлось вывернуть шею, чтобы увидеть, что он там делает. Он исполнял воинственный танец, прыгая туда-сюда, чтобы вынудить меня оглядываться то через левое плечо, то через правое. Мне это надоело; я вскочил и повернулся к нему. Он бросился на меня, схватил обеими руками резинку на моих шортах и одним рывком стянул их до земли.

Я согнулся, чтобы натянуть их обратно, а он тем временем опять забежал мне за спину и бесцеремонно стянул с моей задницы трусы. Я попытался задержать их, сжав бедра, но он толкнул меня, и я растянулся на песке, запутавшись в собственных шортах. Пока я барахтался на песке, он окончательно стащил с меня шорты и с торжеством помахал ими, пока я валялся с голым задом.

– Отдай шорты!

– Как же, как же! Если не разденешься и не пойдешь учить меня плавать, я выброшу их в море.

– Только попробуй!

Он подбежал к берегу и зашел в воду, держа навесу предмет одежды, без которого по дороге в отель меня ждало осмеяние если не хуже. Если у меня и начиналась эрекция, пока он скакал вокруг меня, при мысли о таком позоре от нее ничего не осталось.

Я обозвал его, стараясь ограничиться словами, которые он скорее всего уже слышал, а потом решился. Он уже видел меня голым. Вокруг никого не было. Что такого, в конце концов? И вообще, его нагота была скрыта под водой, а моя еще нет.

– Ладно! – прокричал я. – Твоя взяла. Выйди и положи мои шорты на берег, тогда я присоединюсь к тебе.

– Йе-э-э!– заорал он, как Битлз, и пошел к берегу, но остановился на краю воды.

– Сначала ты.

– Что?

– Снимай.

Я еще пообзывался, но снял трусы. Он подошел к моему полотенцу и аккуратно опустил шорты на песок.

– Грязный маленький извращенец, – высказался я, ощущая ветерок в непривычных местах. – Помочь, что ли, тебе утонуть.

Ответом мне было молчание. Я посмотрел на него. Он не улыбался.

– Ты не будешь меня топить. – Это было утверждение, не вопрос.

– Посмотрим.

– Я… я… ох.

Он плюхнулся на песок.

– Ты чего?

– Ненавижу, когда меня кунают с головой.

– Но ты должен окунаться с головой, когда плывешь.

– Это не одно и то же.

– Ты со мной не церемонился.

– Но… ты не шел играть.

Я вспомнил, что стою у него на виду голый и разговариваю.

– Идем. Я не буду тебя топить. Давай наконец зайдем в воду.

Я велел ему показать, что он умеет.

Он умел грести по-собачьи. Тогда я снова стал главным. Я еще злился, что меня так легко раздели. Я, правда, не особый боец; в школе я никогда не дрался. Но я должен был справиться с девятилеткой.

Поскольку я сказал, что не буду топить его с головой, надо было выполнять обещание. Зато я его погонял на совесть.

Вспомнив, как когда-то учили меня, я заставил его вытянуть руки перед собой, вытянуться самому и болтать ногами. Он зарылся головой под воду, после чего сразу согнул руки-ноги и начал бултыхаться.

– Не будь ребенком. Это всего лишь вода. Так, нагнись и опусти лицо в воду.

Он послушался, но выдержал только полсекунды.

– Нет, надо дольше. Досчитай до десяти.

Он посмотрел на меня, набрал побольше воздуху и вдруг выпалил:

– Только не держи мою голову под водой, ладно?

– Я же обещал. Я хочу научить тебя плавать. Давай.

Он снова вдохнул. Нагнулся. Опустил лицо. Я досчитал до десяти, он не поднялся. Я ждал. Накнонец послышалось бульканье, и он вкочил, отплевываясь.

– Это было двадцать! – прокричал он, отдышавшись.

– Хорошо. Это мы прошли, теперь дай мне руки, я буду их держать, вытянись на воде и поболтай ногами, только не очень резко.

– Это как?

– Смотри.

Я отплыл на несколько гребков, надеясь, что за это время не появится новых зрителей, которые увидят между волнами мою голую задницу.

– Понял?

– Ага. – Я снова взял его за руки, и его задница всплыла на поверхность. Что ни говори, приятно чувствовать доверие!

Он продемонстрировал правильные движения ногами, но я заставил его продолжать, пока он снова не забултыхался.

– Время от времени надо поворачивать голову набок и делать вдох. Попробуй. Сначала с одной стороны, потом с другой.

После нескольких попыток он научился.

– Так, годится. Теперь ложись на мою правую руку, левой я буду поддерживать тебя под талией, и ты просто полежишь лицом в воде.

Я вытянул руку под самой поверхностью воды, он нагнулся и лег на нее грудью. Я осторожно завел левую руку ему под живот и принял вес, оторвав его ноги от дна. Он был полностью в моей власти, от чего по мне пробежал озноб. Не будь вода такой холодной, у меня наступила бы реакция. Он верил, что я не стану его топить, и я ни за что бы не стал.

Дальше полагалось повторить то же самое, делая движения кролем. Я заставил Джеймса поупражняться подольше, и когда координация у него улучшилась, мне стало все труднее удерживать его на месте. Наконец он остановился, запыхавшись.

– И как у меня получается?

– Уже почти плывешь. Отдышись, и попробуем еще раз.

Он тут же оказался готов, и на этот раз так толкался, что моя рука погрузилась под воду. Он начал двигаться вперед, и я почувствовал, как его вилли проехал поверх моей руки… вау… и я срочно завел правую руку ему под живот, чтобы поддержать его в горизонтальном положении. Он остановился.

– Ты чего?

– А что я сделал?

– Ты меня отпустил.

– Я тебя не отпускал. Это ты уплыл.

– Что?

– Ты сейчас плыл.

– Не может быть.

– Ты плыл. Вот что, давай еще раз. Я опущу руку, но не буду далеко убирать для страховки. Хорошо?

Мы повторили, и я опустил руку, как обещал, позволив сначала ему еще раз проехать по ней своим вилли. Мне тоже полагалась премия.
К моему удивлению, он поплыл дальше! Я пошел за ним, что при его скорости было нетрудно. Во время очередного вдоха он заметил меня и сразу остановился.

– Ты куда?

– Иду за тобой.

– Так я правда плыл?

– Конечно. А ты что подумал?

– Вот это да!

Мы решили остановиться на достигнутом и устроить ленч.

Глава 4

Я был счастлив, что так легко научил его плавать.

Он тоже был бодр и весел. Я вышел из воды, обернулся, чтобы проверить, что он идет за мной, и только тогда вспомнил, что мы голые. Я побежал к своему полотенцу и завернулся. Его это рассмешило.

– Зачем ты это делаешь? Здесь только я!

– Я стесняюсь…

– Стесняешься… По-моему, наоборот, ты стесняешь себя полотенцем. Если ты не против, что я голый, а я не против, что ты голый, причем тут стеснение?

Крыть было нечем. Но полотенце осталось на месте.

Он плюхнулся на свое полотенце, и принялся загорать, лежа на спине и закрывая глаза рукой.

– Может, поедим? – спросил я.

– Э… да! А что там? – Он сел.

Пока мы ели, а мои глаза шарили по его худому маленькому телу со всем полагающимся снаряжением (во как я выразился! сила?),
я передумал. Здесь можно. Только здесь. Больше нигде. Душ в моем номере не в счет. Глупо сидеть в мокром полотенце в такой теплый день.

Повинуясь внезапному порыву, я развернул полотенце, постелил на песке и лег поверх. Так тоже было неудобно, поэтому я повернулся на бок – лицом к Джеймсу – и перелег на песок. Я ожидал каких-нибудь комментариев.

– Давно бы так, – сказал он.

После завтрака мы полчасика повалялись. Было жарко, на нас напала сонливость. Потом я сообразил, что мы сгорим, и сказал ему, что надо перевернуться или вернуться в воду. Он тут же вскочил.

Пришлось опять начать с поддержки его в воде рукой, но я почему-то не огорчился. Раз за разом он все дальше отплывал сам, вскоре уже на довольно большое расстояние. Мне пришлось следить, чтобы он не заплывал на глубину. Я помнил, как сам однажды впал в панику, поплыв не в ту сторону и обнаружив, что не достаю до дна. Я дал ему строгие указания не плавать на глубину, а еще объяснил, что делать, если запаникуешь.

– Смотри. Если ты наполнишь легкие… – мы оба вдохнули – …и ляжешь на спину, разведя руки и ноги в стороны, то будешь плавать. – Я сопроводил слова демонстрацией, а он захохотал и чуть не утонул. Я встал в гневе.

– У тебя вилли торчит как перископ! – выговорил он сквозь смех.

– Очень смешно. Ладно, теперь твоя очередь быть субмариной. Для начала я тебя подержу.

Не с первого раза, но у него получилось. Скоро он уже навострился не хуже меня. Я предупредил, чтобы он не плавал так слишком долго, а то унесет течением. Но надо отдать ему должное.

Перископ и правда ужасно похож.

Из Джеймса получалась здоровская подлодка.

Что плохо, когда оставляешь часы на суше – нельзя узнать, сколько времени.

Мы еще понежились на солнышке, а потом я вдруг осознал, что понятия не имею, опаздываем мы или еще нет. Мы даже не проверяли, как там наша лодка. Вот как я увлекся играми с этим мальцом. Малец-то малец, но он был в восторге от моей компании и общался со мной запросто.

– Дьявольщина! – В шестидесятых это считалось крепким выражением, особенно в 14 лет и при эдвардианском воспитании.

– Что случилось?

– Боюсь, уже много времени, хотя я не знаю точно. Если мы опоздаем…

– То что?

– Одних нас больше не отпустят, это точно.

– Тогда пойдем?

– Да, сматываем удочки. – Некоторые эдвардианские выражения я подхватил от отца.

– А слабо пройти по острову голым?

– Ты что, того?

– Но мы же мокрые, нам надо сохнуть. Пока дойдем до лодки, посохнем.

В этом был смысл. Но я целый час привыкал не стесняться выставлять напоказ все свое богатство (эк я выразился! У меня мания величия) среди бела дня. И еще тридцать минут после этого я отучался то и дело озираться, не видит ли кто. И только я освоился, как меня гонят в голом виде через остров на ту сторону, откуда видна деревня! Но я уже не мог сказать, что это выше моих сил, и меня ловили на слабо. Кроме того, и правда был смысл сохнуть по дороге.

Снова почувствовав себя неприлично раздетым, я собрал манатки и двинул под сень леса. Джеймс шагал как ни в чем не бывало. Мы промаршировали в хорошем темпе, и когда впереди показался северный берег, я остановился и оделся. Правда, я не стал одевать трусы, потому что чувствовавл себя липким от соли. К моему облегчению, он последовал моему примеру.

Было как-то странно снова оказаться одетым.

Когда мы приблизились к деревне и смогли рассмотреть часы на деревенской церкви, оказалось, что мы не опаздывали, а наоборот вернулись раньше времени.

Было только 5:00. Поскольку я не давал ему править по дороге назад, я дал ему теперь немножко попрактиковаться. Потом мы причалили в обычном месте и поднялись по железной лесенке на причал. Твердая почва под ногами тоже показалась непривычной. Мы поднимались по дороге к отелю, с каждым шагом все больше ощущая, как устали, доложились моим родителям, найдя их в баре, и сказали, что идем мыться. Я правда шел мыться; за Джеймса я сказал предположительно.

Он поднялся вместе со мной по лестнице и вошел в мой номер, как к себе. Я чувствовал странное возбуждение. Он считал меня за своего. Он подошел к моей кровати – к моей святая святых! – плюхнулся на нее и закрыл глаза.

– Эй, идем. Не время спать. Надо помыться и раздеться… я хотел сказать, переодеться к обеду.

– Нет сил.

– Эй, вставай! – Что мне прикажете, самому его мыть?

Он не пошевелился.

– Ты хочешь, чтобы нас пустили плавать завтра?

– Мне все равно.

– Если ты не спустишься к обеду, они поднимуться и найдут тебя здесь. И… найдут тебя голым. – И как мне такое в голову пришло?

– Что? – Он сел.

– Они найдут тебя голым, потому что я тебя раздену и спрячу одежду.

– Ты не посмеешь…

Но договрить ему не удалось. Я исполнил угрозу. Он так устал, что практически не сопротивлялся. Я отволок его голого в душ и вывалил в ванну. Собираясь пустить воду, я вспомнил, что на мне еще туфли, футболка и шорты. Я поспешно разделся, уже ничуть не стесняясь.

Я все сделал неправильно. Наши перегретые тела окатила ледяная вода. Я ойкнул. Джеймс заревел. Я отодвинул его и под аккомпанимент рева крутил вентили, держа его другой рукой подальше от струй, пока не добился лучшей температуры.

– Извини.

– Отпусти.

– Слушай, надо помыться. Теперь вода хорошая.

– Неправда.

– Правда. Убедись сам, сунь руку.

Он осторожно попробовал и молча пошел под струи. Он нехотя взял мыло и вяло потер им по груди, норовя этим и ограничиться. Поскольку он и так расстроился, я не решился его понукать. Но я подумал, не могу ли я сделать то, чего до сих пор не смел…

– Если ты устал, хочешь, я тебя помою?

Он с готовностью кивнул.

Не знаю, приходилось ли вам мыть под душем чужое, но милое вашему сердцу тело. Не смея прикоснуться, хотя вам и разрешили? Я стоял рядом, с мылом в руке и водой в глазах, и не решался. Наконец он посмотрел на меня.

– Пожалуйста, помой меня.

Так интересно было намыливать ему спину… Мускулы у него едва намечались, а кожа была мягкая, но упругая. Ой, ниже не надо… Намыливать ноги мне тоже понравилось. Он послушно поднимал сначала одну ногу, потому другую, и только один раз вырвался, когда я тер чувствительную подошву. Все еще стоя на коленях у него за спиной, я помыл ему икры, бедра… стоп, стоп! Я обошел его спереди и намылил грудь, под мышками и шею, а перед животом снова оробел. Потом боязливо коснулся мыльной рукой и начал мыть… потом бока, с заходом на спину… я поймал себя на том, что трогаю начало ложбинки, и остановился.

– Остальное сам. – Мой голос прозвучал ворчливо. Мне не хотелось, чтобы он подумал, что я разволновался. Как ни странно, специфических признаков волнения у меня не наблюдалось.

Хотя я трепетал, как плохо поставленный парус.

Я посмотрел, как он намыливает руки и трет себя спереди и сзади , мысленно жалея, что сам не осмелился.
Все продолжалось какую-нибудь пару секунд. Если бы он не так устал, если бы у нас было больше времени…

Он смыл мыло, немного взбодрившись, и вышел из ванны, чтобы вытереться. Моим полотенцем, без спросу! Моя проклятая забывчивость. Но я не послал его наверх за своим, у меня не поднялась рука.

Теперь мне надо было помыться самому, и быстро. Некогда было отвлекаться, хотя мое тело начало намекать.
Во-первых, он стоял здесь, во-вторых, пора было идти вниз. Скоро мне тоже понадобилось полотенце, и тут оказалось, что он так и стоял, вяло вытираясь, и остался мокрым.

– Эй, бодрее. Так ты провозишься целую вечность. Давай я.

Я уже не просил, а командовал. Он молча посмотрел на меня и отдал полотенце. Я улыбнулся ему, и он улыбнулся в ответ. Вот и славно. Я встал перед ним и велел положить руки мне на плечи. Полотенце обернулось вокруг его спины и энергично заходило туда-сюда.

– А-ва-ва-ва… – Он застонал, когда полотенце растерло ему спину, попу, заднюю сторону бедер и, когда я присел, заднюю сторону икр. Я поднял взгляд и, миновав с некоторым трудом поясничную область, увидел, что он снова начинает улыбаться. Я быстро обошел его со спины и вытер перёд тем же способом. Ну, разумеется, ослабил натяжение на чувствительном участке…

– Спасибо, – сказал он, когда я закончил. – Ну, я пойду оденусь.

– Да, и не спи на ходу. Если заснешь, я отнесу тебя в столовую голым. – Он определенно собирался сказать: «Не посмеешь», – но передумал и побежал наверх. Оставалось ли у меня время? После всей этой нагой натуры и всяких прикосновений потребность была острее, чем когда-либо. Нет… потом, потом. Сегодня он ко мне не придет, слишком устал.

За столом он был очень тих, и у него несколько раз спросили, не заболел ли.

После обеда он плюхнулся в кресло и подобрал ноги. Его отец подозвал меня.

– Что ты с ним сделал? Он никогда не был таким тихим!

Я сначала покраснел, потом сообразил, о чем он.

– Ну… Мы весь день ходили под парусами, а еще я учил его плавать, и мы загорали, и я дал ему порулить.

Он уставился на меня.

– Ты учил его плавать? Да он же… но мы ведь… я… Дорин! – Последнее он почти прокричал, и я с любопытством отметил, что несколько человек обернулись, а один пролил кофе на блюдце.

Она примчалась чуть не бегом.

– Мартин, скажи Дорин, что сейчас сказал мне.

– Ну… Э-э… Ага. А что, нельзя было?

– Нельзя? Нет, ты не сделал ничего плохого. Просто мы уже целую вечность пытались научить его, но он боялся мочить лицо.

– Как, – сказала его жена, – ты хочешь сказать, что он учил его плавать?

– Мартин?

– Ну… Э-э… Ага. Понимаете, было жарко, и вообще надо уметь плавать, если ты на воде, и пляж был безопасный, вот мы и… вот.

– Но это же чудесно! Спасибо огромное. Как ты думаешь, сколько ему еще останется занятий, чтобы совсем научиться?

– Собственно, он уже. Он сегодня уже плыл сам.

– Что?

– Ну, мы начали с упражнения, которому меня учили, это, лечь лицом на воду и все такое, а потом я поддерживал его рукой, когда он делал движения, а потом он уплыл с моей руки.

Он воззрился на меня. Потом я получил рукопожатие. И хлопок по спине, от которого пошатнулся.

– Мартин, ты чудо. Спасибо. Можно нам поехать посмотреть, как он плавает? Завтра?

Я лихорадочно соображал. Надо будет захватить плавки…

– Да, собственно, э-э… Да. Мы можем създить на тот же остров и там поплавать. Может, возьмем и моих родителей? Вы вчетвером можете нанять моторку, а то папа может нанять парусную лодку? И мы все соберемся на острове.

Дорин – ну и имячко! – посмотрела с сомнением, но отец Джеймса загорелся. И, разговаривая через голову уже уснувшего сына, взрослые составили заговор. Я попросил дать нам время еще потренироваться с утра, а они обещали привезти с собой ленч на шестерых.

И план на завтра был готов.

Тут было наконец замечено, что Джеймс дрыхнет без задних ног, и его отец осторожно поднял его и понес. Джеймс проснулся, только когда носильщик повернулся к нам спиной, взглянул испугано, понял, что происходит, сонно улыбнулся мне и снова закрыл глаза.

Я тоже не стал засиживаться. Мне что-то стало скучно участвовать в светском разговоре. Светскости было столько, что не оставалось места для смысла. Я попросил прощения и под хор пожеланий спокойной ночи и благодарностей за сегодняшнее, прозвучавших на весь тихий вестибюль и очень меня смутивших, отправился в постель. Я плохо соображал – то ли переел, то ли в отеле было жарко.

Я медленно поднялся по лестнице в свой номер в башне. Я постоял за дверью, прислушиваясь. Вдруг он там? Нет, не может быть. Я вошел и осмотрелся, наполовину ожидая обнаружить, что мне осталось только полкровати. Я был даже разочарован, что его не было. Зайти к нему в номер? Нет, он уже спит.

Но я тихонько поднялся на этаж и послушал у него под дверью.

– Джеймс? – позвал я тихонько. Молчание.

Я медленно повернул ручку и нажал. Дверь отворилась. В полумраке я разглядел кровать, которая стояла прямо над моей. Я бесшумно подошел к его спящей фигурке и постоял, удивляясь стуку собственного сердца и собственной дерзости.

Даже на мой невежественный взгляд он выглядел как спящий ангел. Гладкий лоб, безмятежные вид, знакомые черты. Знакомые! Да я знал его всего два дня! А он уже спал со мной сегодня утром в одной постели! Что я здесь делаю?

Здравый смысл гнал меня прочь, пока он не проснулся или не пришли его родители. Но сердце не отпускало меня от моего милого ангела. Я стоял и любовался.

Милый.

Милый?

Какой еще милый?

Я – мальчик. Я не влюбляюсь в мальчиков. Мне нравится на них смотреть, и на Джеймса тоже, и с ним мы быстро подружились, и мне с ним было хорошо, и хотелось дружить и после каникул… Но меня скоро присвоят девчонки. Неплохо, если в буквальном смысле. И хорошо бы поскорее. Главное, чтобы нашлась такая, которая мне понравится. Нет, я любил его просто как сына, который у меня когда-нибудь будет. И только.

Я преодолел искушение погладить его по голове или пристроиться поближе, как сегодня утром, повернулся и выбрался из его номера.

Лежа в постели, я не мог отделаться от мысли, что он прямо надо мной. Я представлял себе, как мой дух поднимается наверх и сторожит его сон, как любящий отец…

Когда я проснулся, кто-то молотил в дверь.

Я не помнил, как заснул, измерился ли до того, сыграл ли на ночной скрипке, проверил ли, не произвел ли хоть немножко клейстера.

Но я проснулся, и было уже светло.

– Мартин! МАРТИН!

– Хэлло? Войдите.

Вошел папа.

– Мартин, сейчас девять утра. Что с тобой такое?

Я посмотрел на часы. Он не ошибся.

–Ты обычно встаешь вовремя. Во всяком случае, вовремя просыпаешься. А пока мы здесь, было бы неплохо завтракать всем в одно время.

– Прости, пап. Я просто проспал. Я проснулся, только когда ты постучал.

Он немного смягчился.

– Так устал?

– Мы вчера, наверно, перекупались. В школе я совсем отвык от свежего воздуха.

– Гм. Ну, мы договорились, чтобы тебе осталось кое-что на завтрак, но с твоей стороны будет нелишне извиниться. Только прежде всего пойди разбуди своего дружка и приволоки к его родителям. Он так здорово отрубился вчера! Подозреваю, что вы два сапога пара.

Он взъерошил мне волосы и улыбнулся. Как ни странно, я не протестовал.

Я вытащил себя из постели и надел трусы. Дверь внизу закрылась, так что он не мог снова заглянуть. Я мигом взлетел к номеру Джеймса. Постучал. Тишина. Постучал. Открыл. Он все еще спал. Я опять залюбовался, как вчера вечером. Сама невинность. Я улыбнулся и опустился на колени у его головы.

– Джимми?

Он врубился мгновенно. Испуганный взгляд, узнавание, облегчение и Знаменитая Улыбка. Мне стало тепло. Милое создание.

– Завтрак, – сказал я.

– Что?

– Двадцать минут как кончился.

– Что же ты мне не принес.

Я посмотрел на него.

– Джеймс, ты думаешь, что я ходил завтракать в одних трусах?

– Подумаешь, а они зато дают на завтрак сосиски.

Я промолчал.

– Можно я схожу в твой сортир?

– Можно.

Одеяло откинулось. Он был совершенно раздет.

– Ты спишь без пижамы?

– Ты тоже.

Он надевал пижаму, пока не узнал, что я сплю без. Я был польщен.

Было очень прикольно шествовать следом за ним вниз по лестнице из его номера в мой, при том что на нас была одна пара трусов на двоих. И еще забавнее стало, когда он вышел из туалета все еще голый, а я уже полностью оделся. Мне пришлось поспешить с этим, чтобы он не заметил, как мне понравился наш марш, и не давать повода для еще более неприличных замечаний.

Прибыв в столовую, мы обнаружили пустые столы. Но потом нашли отдельный столик, накрытый для двоих – в углу, с видом на залив – и неуверенно подошли. Откуда ни возмись выросли два любезных официанта…

– Джентльмены! Рады вас видеть! Просим за наш лучший столик… Овсянки? Кофе? Чая? Сока? Нет, нет… сегодня мы вас обслуживаем… по полной программе… Яичницу с ветчиной? Глазунью или болтушку?..

И дальше в том же духе. То ли они хотели унизить нас за опоздание, то ли просто развлекались, судя по широким улыбкам. Джеймс немедленно стал подыгрывать и заказал уйму вещей, которых ему точно было нельзя, потом и я подключился. Мы вошли в роль и веселились во всю, принимая королевское обслуживание, как принцы какие. Они тоже не выходили из роли и подали очень хороший, большой и свежеприготовленный завтрак.

Поев, мы собрали тарелки, отнесли их на кухню и сказали спасибо, на что повар и все его работники хором прокричали: «Пожалуйста!»

– Но вы простите меня, если мы не сможем предложить вам такое же обслуживание завтра, парни?

– Завтра мы не опоздаем, обещаю, – сказал Джимми серьезно.

Было много времени, когда мы добрались до лодки, и уже почти одиннадцать, когда мы вытащили ее на песок на острове.

– Ну так как? – спросил Джимми.

– Что?

– Слабо повторить?

– Что? Пройти по лесу голыми?

– Ага.

– С какой стати?

– А, слабо!

– А тебе нет?

– Так ведь нет никого.

– А зачем?

– Просто так. Для прикола.

– Я взял плавки.

– И я взял. Ну и что?

– Ну, ты как хочешь.

– Ну правда, давай.

– Скоро приедут родители.

– Ну и что?

– При родителях я не могу!

– Почему?

– Просто не могу.

– А я перед своими хожу голый. И они передо мной. Мы все раздетые, когда встаем.

Ах вот как. Мои родители такого не делали – по крайней мере, при мне. Какой-то уголок в моем сознании задумался, в чем причина такого различия.

– Ну давай! Или слабо?

– Не слабо, просто…

– Тогда давай!

Чего ради я должен был плясать под его дудку? Нести одежду в руках было ничуть не удобнее, чем на себе, тем более что мы и так несли плавки, завернутые в полотенце. Но я покорно разделся, только постарался не обгонять его в процессе.

Когда деревья надежно скрыли мою задницу от залива, в котором все равно никого не было, я повеселел и даже снова начал наслаждаться прикосновениями ветерка. Свою роль сыграло и то, что я не в одиночестве сам себе что-то доказывал, а предпринимал дерзкую вылазку с настоящим живым мальчиком, который нравился мне с каждым днем все больше. А еще он к моему облегчению шел впереди, и я маршировал по лесу вслед за парой детских ягодиц, чувствуя странное электрическое щекотание в груди.

Когда мы вышли на южный берег, он швырнул одежду и полотенце и сиганул в воду. Я тоже не стал торчать на виду.

Он поплыл. Я помогал. Он поднял кучу брызг. Я одобрил. И мы поплыли вдвоем.

А потом послышалось пыхтение мотора, и из-за края острова показалась лодка с четырьмя людьми на борту. Родители. Я запаниковал. Я сидел в воде голый в компании девятилетнего ребенка, и нас застигли его и мои родители. Мне пришлось ответить на их приветствия, и мой голос опять оказался писклявым, как в детстве.

Я взял себя в руки и предложил им высадиться на северной, укрытой стороне острова и пройти к нам лесом. Я что-то наплел насчет прилива, ветра и что лодку может унести. Наконец моторка уплыла, дав нам возможность выбежать на берег и одеть плавки.

– Уф! – сказал я, когда наши поясничные области были прикрыты. – Чуть не попались.

– В смысле?

– Я не ждал их так рано. Мы ведь не договаривались так рано?

– Не знаю. А ты боишься, что тебя увидят голым?

Я замялся.

– Если родители – да.

– Почему?

– Не знаю. По-моему, с тех пор как мама перестала меня купать и разрешила мне мыться самому, я стал стесняться, как бы они не увидели… ну, это.

– Да?

Я замолчал. Я знал, что я имею в виду, но не мог этого произнести перед ним.

– Значит, ты стесняешься? – продолжал допытываться он.

– Тебя – нет, если больше никто не смотрит.

– Ну, тогда все в порядке.

И в этот момент появились Главные, нагруженные едой и напитками.

– Вы сейчас купались дикарями?

– Э-э… что?

– Дикарями. Без плавок.

Вот как, у этого занятия есть название?

– Нет. С чего ты взял?

– А что, – сказал мой отец, – я бы не стал вас винить. Это место просто супер, никого нет. Пока вы молоды, вам сам Бог велел. На вашем месте я бы не упустил случая. Чудесное ощущение, такая свобода.

Не хочет ли он сказать, что сам когда-то?..

– Пап, а ты что, пробовал… дикарем?

– Когда служил во флоте. Мы все так купались. Но когда возвращаешься домой, повзрослевший, солидный, и вообще… Да и случая подходящего больше не было.

К счастью, разговор переключился на еду. Они разложили на песке солидное угощение, и мы с Джеймсом нажрались как свиньи, забыв про запрет на купание после еды. Наконец я отвалился, а поскольку я был в плавках, но лезть в море было нельзя, я попросил разрешение пойти поискать кустик.

– Вот и я о том же подумал, – сказал мой отец. – Пожалуй, присмотрю себе кустик рядом с твоим.

Мы пошли в кусты. Когда мы были вне пределов слышимости, он прокашлялся, как всегда, когда собирался сказать нечто не очень удобное.

– Знаешь, Мартин, чтобы ты не творил в детстве и отрочестве, по большей части я делал все то же самое. Вряд ли ты меня перещеголяешь. Я ведь был в вооруженных силах… В общем, если ты что-нибудь выкинешь, и испугаешься, что это очень плохо, спроси меня. Все-таки я мужчина, как и ты в ближайшем будущем, и я знаю разные вещи про свое тело, которые женщинам знать не полагается. Мне можешь не врать, когда я спрашиваю про разные вещи, типа купания дикарями, хотя я не могу тебя винить – я спросил тебя при всех, а ты не знал, вдруг это плохо.

Он перевел дух.

– Вообще-то, если ты чувствуешь, что поступил правильно, скорее всего так и есть. Но если сомневаешься, спроси меня. Обещаю, что не откушу тебе голову, если окажется, что ты сделал плохо; я просто скажу, что это плохо и почему. А купание дикарями, если ты нашел уединенное место вроде этого, вещь чудесная. Я даже завидую.

Это уже была вторая за сегодня речь. Может, он решил, что я взрослею?

– Да, папа. – Я подумал и решил, что этого мало после стольких усилий с его стороны: – Может, мы?..

– М-м-м. Оно, конечно, хорошо бы… Но твоя мать не поймет, да и ты не захочешь?

Иногда родители скажут что-нибудь такое, что становится их жалко. Вот как сейчас. Это будет рискованная авантюра, особенно, как я подозревал, для него, но ведь мы можем сделать это без Джеймса? Но об этом спросить я не решился.

– Если ты хочешь, пап, мы можем это устроить, только мне надо еще подучить Джеймса плавать.

Он рассмеялся, стряхивая капли со своего вилли. Я сделал то же самое. Мы вернулись вместе, сплоченнее, чем в те времена, когда он занимался перед своими дурацкими экзаменами.

День потек лениво.

Наверно, мы с Джеймсом недоспали, так что нас вполне устраивало поваляться рядышком и позагорать. Он уснул. Я смотрел на него, завороженный его беззащитным видом.

Наконец нам разрешили вернуться в море.

– А вы опять будете окунаться голыми? – спросила моя мать.

– Ну уж нет! – выпалил я, не дав Джеймсу сказать и полслова.

– Мы бы не стали возражать, правда, Дорин?

– Да нет. Если хотите, валяйте.

– Ни за что, – сказал я с выражением. – С такой толпой зрителей.

– Как хочешь, милый, – сказала моя мать. – Хотя чего тебе стесняться. У тебя же еще не началось созревание.

Я онемел. В животе потяжелело, горло сдавило. Как она могла? Да еще при посторонних! Я был готов провалиться сквозь землю, хотя никто не хихикал, не улыбался, не глазел на меня. Мой отец посмотрел на нее укоризненно, но ничего не сказал, а когда я бросил ему отчаянный взгляд, отвел глаза.

– Зачем ты так! – проговорил я наконец, задыхаясь. – Я бы тебе ни за что такого не сказал!

Она только рассмеялась, хотя ей хватило такта сделать это смущенно. В этот момент я просто ненавидел ее – ну, если не ее, то ее ляп, омрачивший прекрасный день. Весь мой энтузиазм пропал, мне уже ничего не хотелось. Джеймс помог убрать остатки пиршества, а я молча лежал, лелея свою рану. Слезы отступили, но с матерью я все равно говорить не мог. Она слишком низко пала в моих глазах.

– Ну-с, – сказал отец Джимми. – Когда же покажете нам, как вы плаваете?

Конечно, ради этого все и собрались, но меня это уже не радовало. Я ей покажу! Только не у всех на виду. Надо было держать себя в руках.

Потом я вспомнил о Джеймсе. Он разгуливал с таким видом, как будто ничего не случилось, и я приободрился. Ему не терпелось продемонстрировать свои достижения, и я поспешил за ним в воду, торопясь, чтобы не дать им времени разглядеть меня и проверить справедливость маминых слов.

Должен признать, Джеймс постарался и произвел самое лучшее впечатление на оба комплекта родителей. Он плыл сам, он плыл со мной, а потом я попросил показать лежание на воде, и он полежал, раскинув руки и ноги наподобие креста.

– Вот, получилось! – сказал он, вставая. – А почему я при этом не тону?

– Когда в легких есть воздух, твое тело немного легче воды. Поэтому ты не тонешь, – сказал я. – Только и всего.

Он еще раз полежал на воде, потом еще раз, потом еще. В третий раз он пролежал так долго, что мы начали кричать ему, чтобы он вставал. Но он ничего не слышал с ушами под водой, так что мне пришлось подойти и вытащить его.

Наконец родители удалились, поздравив его с успехами в плавании и меня – в обучении. Мне хотелось съязвить, что из некоторых несозревших получаются учителя получше иных созревших, но я сдержался.

Когда мы остались одни, он повернулся ко мне и улыбнулся от уха до уха:

– Теперь-то можно? – Он решительно развязал тесемку и стащил плавки.

Я более-менее успокоился, пусть и не совсем. Я никак не мог решить, что лучше – соблюдать протокол, то есть остаться одетым, или взбунтоваться против мира взрослых и присоединиться к Джеймсу. Я еще чувствовал обиду.

– А, какого хрена,
– сказал я, но так, чтобы Джеймс не услышал, и демонстративно содрал с себя плавки. Появись в этот миг из-за угла целая армия, я бы нагло продефилировал перед ними, просто чтобы показать миру взрослых, как дурно они со мной обошлись.

Мы еще поплавали.

Когда вечером мы вернулись в отель, я сказал Джеймсу, чтобы он начинал мыться без меня.

Потому что у меня еще есть дело. Он был недоволен, но покорно поплелся.

Дело у меня было к матери. Я был настроен воинственно. Пусть узнает, как меня обидела, и извинится.

Они оба были в своем номере.

– Мама, ты меня очень обидела сегодня.

Она посмотрела непонимающе. Отец посмотрел смущенно.

– Когда говорила про меня.

Она продолжала смотерть так, как будто не догадывалась.

– Когда мы говорили про купание без плавок.

– А, что тебе можно, потому что тебе еще нечего стесняться?

– Да! – закричал я, не столько от гнева, сколько чтобы не дать ей развить мысль. – Как ты могла! Да еще при посторонних.

– Но ведь это правда, милый? То есть у тебя все впереди, но пока что созревание не началось.

– Тебе откуда знать?

– Так… ты же еще ни разу… Короче, я бы узнала.

– Как?

– Ну… э-э… есть признаки.

– Какие?

– Ну… э-э… мне об этом неловко говорить.

– Вот! – закричал я. – А мне каково было, когда говорили про меня! Поняла?

– Мне кажется, Мартин хочет сказать, – вмешался мой рассудительный отец, – что если тебе неловко говорить о его росте, появлении волос и ломающемся голосе, то ему тем более неловко, что ты заговорила об этом в присутствии его друзей.

Она посмотрела на меня, открыв рот.

– О, Мартин…

Но я уже сказал, что хотел, и не видел причин задерживаться. Я вышел из номера и отправился к себе.

Вот. Сделал. Жалко только, что не дождался извинений. Но мне стало легче. И папа меня понял. Это утешало.

Джеймс, конечно, был у меня. Он сидел на кровати в одних трусиках. Я сразу забыл про одержанную победу, удивляясь как чуду, что меня ждут. У меня появилось преданное существо. Когда он снял их, свой единственный предмет одежды, я впервые обратил внимание, стаскивая свои, что его трусики совсем крошечные. Ну как человек может уместиться в такой малости? Между тем на нем они еле держались. Мой драгоценный друг, маленький и беззащитный.

– Давай что ли скорее, – сказал маленький и беззащитный. – Я голодный, как волк.

Я понимаю, что уже распространялся про совместное мытье с Джеймсом. Но, понимаете, я так долго только смотрел на мальчишеские тела в школе, и теперь я был так счастлив и горд получить одно тело для близкого рассмотрения, да еще с правом участвовать в его мытье. И вдобавок дружить с его обладателем!

Этим вечером мы опять рано отправились спать, сначала он, потом я. Но я очень устал и уснул как бревно. Правда, я все-таки успел измериться и проверить ситуацию с жидкостями тела. Проверка прошла очень хорошо. Но результат был прежний.

К главам 1-2       К главам 5-6