Глава 5

Утро начали небрежный стук в дверь, топоток и срывание одеяла.

– Фто флуфилофь?

– Пора вставать.

– Отфтань.

– Вставай, а то защекочу.

– Отстань!

В следующее мгновение я согнулся попалам, ловя ртом воздух, потому что две на удивление сильных руки вонзились в мои бока. Он щекотал меня, как сидорову козу, и мой полукоматозный мозг не мог оказать сопротивления. Наконец мне удалось ухватить мародерствующие руки и удерживать их на расстоянии, пока я не пришел в себя. Уже много лет мне не случалось просыпаться так резко. Я отдышался и отпустил пленников на свободу.

Как я был не прав! Он бросился на меня, как коршун, и прижал к кровати, навалившись сверху. Но, если не считать нервов, сообщавших о новой безжалостной атаке на мои чувствительные бока, я не воспринимал лежащего на мне как врага. Никогда еще мы не были так близки. Его одетое в трусики тело прижималось к моему, его лицо находилось в считанных дюймах от моего, его смех звенел в моих ушах, вызывая головокружение. Или моя голова шла кругом от щекотки?

Я ощутил последствия, не успев ничего предпринять. К счастью, мы оба были достаточно потными после теплой ночи, и небольшая дополнительная сырость в районе низа осталась незамеченной. С его стороны. Я-то понял, что случилось, и начал действовать. Я собрался с силами и снова схватил его за руки. Потом перехватил в одну руку, соединив запястья Джеймса перед его животом. Если моя рука коснется его сырых трусиков, я не виноват… Моя свободная рука замерла в нерешительности. Но скоро она выяснила, что Джеймс боится щекотки еще больше, чем я. Легчайшее прикосновение к груди или к животу вызывало взрывы хохота.

Я проявил не меньшую беспощадность. Под мышками, живот, бока… до ног я не дотянулся, не желая перехватывать руки Джеймса.

Наконец я сделал перерыв.

– Сдаешься? А то пощекочу «вилли»!

Не отдышавшийся и не отсмеявшийся после моего последнего нападения, Джеймс еще не капитулировал:

– Ты не посмеешь…

Ах, не посмею?

Получилось не слишком романтично, потому что он тоже немножко описился. Но зато он извивался, дергался и вырывался, когда я нащупал его через мокрую ткань, прошел по всей длине, а потом еще легонько потрогал пальцем «шарики». Джеймс
раскрыл глаза и набрал воздуха. Я поспешно убрал руку, пока он не закричал. Но он лежал тихо (по-прежнему на мне), и только вздохнул, как и я.

– Ну как, проснулся?

Я бросил на него красноречивый взгляд и… Бывает, что на человека находит и он не может остановиться. Вот так и на меня нашло. Я отпустил его запястья, но обхватил его двумя руками и аккуратно прижал к себе. Да, я его обнял, но не поцеловал же. Я знаю, что поцелуи – это для девчонок. Но я подержал его в нежных объятиях, и он лежал лицом на моем левом плече, щекоча меня своим все еще бурным дыханием, и его тело по всей длине лежало на моем.

Я бы пролежал так хоть весь день. Но я знал, что он скоро начнет шевелиться.

– Не пора ли нам в душ?

– Так это выйдет, что мы по два раза в день будем мыться?

– А ты хочешь весь день ходить и пахнуть?

Он встал. Я, конечно, был голый. Я взялся двумя руками за резинку и стащил с него трусики. Он вышел из них и швырнул непривлекательный предмет к двери.

– Надеюсь, не свеженадеванные?

– Нет. Вчерашние.

– Хорошо.

Мы неспеша помылись, безо всякого стеснения помогая друг другу. Я даже спустился ниже пояса и впервые помыл Джеймсу маленький «вилли» и крохотные «шарики».

Он и глазом не моргнул, как будто я был его родителем. Я и сам так понимал свою роль: как временного родителя или старшего брата. Я действительно любил его, как брата, хотя и не знал в точности, каково это, будучи единственным ребенком в семье. Но так я трактовал свои чувства. А как же еще – в конце концов, Джеймс же не девчонка.

День выдался еще теплее, чем предыдущие.

Мы поплыли к другому острову, чтобы нас не нашли, если родителям придет в голову за нами следить. Новый остров оказался меньше, но лучше. Кроме главного залива имелась еще одна бухточка, которая как укрытие была даже укромнее. Она, правда, располагалась прямо напротив деревни, но на таком расстоянии мы не чувствовали себя на виду. И она поворачивала несколько вбок от своего устья, получалось прямо тайное убежище.

Но сначала во избежание сюрпризов мы все осмотрели в одетом виде. Я наполовину ожидал, что он сразу разденется, чтобы подразнить меня, но он не стал. На южной стороне мы нашли недавно высохший ручей. Его илистое дно уже пошло трещинами. На всякий случай мы расстелили полотенца подальше в стороне – вдруг от него будет вонять, как от болота.

Разделись мы уже без споров, автоматически. Я даже не следил за тем, чтобы не оказаться голым раньше Джеймса.

Мы купались целую вечность. Потом съели ленч и повалялись на солнышке, потея. Потом я понял, что больше не выдержу, и решил сходить посмотреть на русло высохшего ручья.

Оказалось, что от него не так уж и пахнет. То есть пахнет илом, но не противно. Я осторожно поставил ногу на почти черную потрескавшуюся поверхность и надавил. Нормально. Я решил пройти так до другого берега, сделал пару шагов и провалился по колени в мягкое и липкое.

Подавив первый приступ паники, я решился на следующий шаг и тут же рухнул в это лицом. Влажное, клейкое, оно прилипло, как говно
к одеялу (так выражался мой дядя). А еще оно было холодное. Я побарахтался, и в голом виде ощущение было бесподобное.

Матери ненавидят все антисанитарное, негигиеничное и пачкающееся. А сыновья из духа противоречия все это ужасно любят. Чтобы довершить дело, я намазал волосы, и вокруг рта, и между ягодицами (только слегка) и, более основательно, – хозяйство между ног.

Я выглядел как заправский пигмей. По крайней мере, я надеялся. Я вылез на берег и подкрался к спавшему в сотне ярдов* и сгоравшему на солнце Джеймсу.

– Хр-р-рау-у-у.

Он открыл глаза и увидел меня. Глаза открылись так, чуть что не выкатились, он издал странный вопль и вскочил на ноги, как будто увидел свирепого тигра. Он начал отступать, а увидев, что свирепый тигр его не преследует, повернулся и пустился наутек. И стал звать меня (что мне было особенно приятно).

Пожалуй, эффект получился даже чересчур. Я крикнул ему вслед:

– Это же я, глупый! Вернись!

Он притормозил, остановился, оглянулся, посмотрел с сомнением. Я помахал рукой. Точнее я хотел помахать рукой, но от моего тепла и от жаркого дня грязь так схватилась, что я еле поднял руку, да и то оказалось довольно больно.

– Джеймс, это я. Я намазался грязью. Иди сюда. Смотри, как здорово.

Он медленно пошел назад, глядя недоверчиво. Подошел, пригляделся и нерешительно улыбнулся.

– Ну ты меня напугал. – Голос у него дрожал.

– Вижу. Правда, здорово?

– Офигеть. А что это за фигня? Где ты ее взял?

– Идем. Это грязь из высохшего ручья.

Он опасливо пошел за мной, и я показал, где я извалялся. Как и я, он нерешительно поставил одну ногу на твердый участок и попробовал пройти по поверхности. Корочка проломилась, и он утонул по бедра.

– Фу! Гадость!

– Да прямо! Пойдем, побарахтаемся.

– Не хочу. Какая гадость!

– Ну Джеймс, это же просто грязь. Смотри.

Я зачерпнул кусок и приклеил к своей и без того черной груди.

– Я хочу вылезти.

– Но это же прикольно. Попробуй сам.

Он попытался подойти ко мне, но для него было слишком глубоко, и он не продвинулся. Вид у него был озабоченный. Я решил, что нужна помощь. Я подошел, и таки оказалось, что в его месте грязь была гуще. Я обхватил его за поясницу двумя черными руками и потянул вверх, отклонился слишком далеко назад и повалился в грязь, увлекая Джеймса за собой. Он, к счастью, сразу скатился, а то я бы, пожалуй, погрузился с головой. А так у меня нос еще торчал. Мы оба поднялись на ноги. Оказалось, что он может стоять и даже улыбаться дрожащей улыбкой.

– На тебя страшно смотреть.

– Ага. Это хорошо. Ты тоже извазякался.

Он здорово перемазался. Не сплошным слоем, как я, но изрядно.

– Давай, размажь по всему телу.

Не знаю, почему мне хотелось, чтобы он покрылся слоем грязи. Просто мне показалось, что это хорошая идея. Надо отдать ему должное, он решился и начал мазаться. Но я хотел, чтобы он обвалялся, как я. Я подозвал его к своему старому месту и показал на собственном примере.

– Делай, как я. Видишь?

Он подошел, уселся в грязь и принялся мазать ноги. Я набрал побольше грязи и натер ему спину и шею. После долгих уговоров он испачкал себе лицо, и по моим указаниям подлатал непокрытые места. После чего мы оба стали похожи на пигмеев и побежали обратно на берег под моим предводительством. Я больше не чувствовал себя голым. Я был одет в грязь. Мы отправились в лесок и поиграли в следопытов. Правда, не нашли ничего, кроме своей лодки. Тогда я придумал играть во что-то вроде Робинзона Крузо, и мы продолжили вылазки…

Когда мы вернулись к полотенцам, нам уже стало довольно неудобно, потому что грязь совсем затвердела и начала отслаиваться чешуйками, и края этих чешуек больно резались. И мы посмотрели друг на друга и хором сказали:

– Искупаемся?

В конце концов она растворилась, хотя с волосами пришлось повозиться, и у Джеймса, ей-богу, волосы в результате оказались темнее, чем были. Приятно было вернуться в прохладную воду. Дневная жара все усиливалась, и даже и без грязи на суше было плохо. Я вылез из воды посмотреть на часы, которые на этот раз взял. Было еще не пора, но я решил, что мы сгорим.

Мы вернулись к лодке, голыми, чтобы сохнуть по дороге. Спуск на воду оказался делом жарким и липким. Она не была расчитатна на то, чтобы ее волокли два мальчика 14 и 9 лет. Мы так устали, что я снова зашел в воду, чтобы охладиться. Он, конечно, последовал моему примеру.

По дороге домой мы оставались в одних шортах.

Было слишком жарко, чтобы напяливать на себя лишнюю одежду, и потом мы не успели высохнуть после последнего купания. Я уже мечтал о холодном напитке и душе. Мы причалили и потащились к отелю, еле передвигая ноги.

– Не удивительно, что вы так рано, – сказал один из наших друзей-официантов, кормивших нас завтраком прошлым утром. – Жарища, в заливе хоть чай заваривай. И собирается гроза. По прогнозу, сегодня ночью.

Я скорее почувствовал, чем увидел, что Джеймс как-то напрягся. Я посмотрел на него. Вид у него был скованный. Он не улыбался. Мы оставили официанта, взяли свои напитки и отправились в башню ко мне в номер.

– Не люблю грозу.

– А, вот ты чего скуксился? А за что, собственно?

– Так, вообще.

– А я люблю. Они такие грозные.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Что в этом хорошего?

В номере было слишком жарко для игр, несмотря на открытое окно. Я улегся на кровать, поставив стакан рядом. Он, конечно, сделал то же самое. И мы полежали так, потея, разговаривая и время от времени делая глоток, пока я не подумал, что пора готовиться к обеду.

Я осторожно встал, стараясь двигаться как можно медленнее и не делать движений, требующих напряжения мышц.

– Я иду в душ.

Он посмотрел на меня.

– Я не могу.

– Идем. Тебе понравится.

– Отстань.

Я решил припомнить ему его утрешнюю победу. Я, правда, напугал его в грязном виде, но еще не чувствовал себя отомщенным. Я забрался на кровать, схватил его за лодыжки и поднял повыше, устроив ему стойку на голове. Возгласы типа «перестань…» и «хватит…» я пропустил мимо ушей и зажал локтем его икры, чтобы он не мог сползти. Другая рука спустилась к его шортам. Как бы это провернуть? Идея была несколько смелой, но я стал легче относиться к интимным делам. И вообще он первый начал разгуливать по строву без всего. Я осторожно отогнул штанину и пробрался рукой подниз, стараясь ничего не коснуться. Ухватившись как следует, я отпустил другую руку. Он понял, что я затеял, и засуетился, пытаясь устоять на голове и одновременно удержать шорты.

Я победил. Я получил сатисфакцию, глядя как его неприличные места и
ноги ускользают от меня, и он рухнул на кровать. Я остался с трофеем в виде шортов, в которые мне бы влезть было не легче, чем полететь. Я бросил их на пол и встал, глядя сверху вниз на его голое тело. Он слегка улыбался – значит, не пострадал.

Он мог двигаться быстро, когда хотел, даже в жару. Не успел я опомниться, как его руки схватили мои шорты спереди. Он не проявил такой щепетильности, как я, и схватил больше, чем следовало. Я согнулся, пытаясь освободить нежные места из его хватки,
и в конце концов добился свободы, хоть он и вцепился на совесть.

– Ой!

– Ты первый начал.

– Я тебя ни за что не хватал.

– Я тоже.

– Ни фига себе не хватал. Ты пытался выдернуть с корнем!

– А вот и нет. Я схватился за материю.

– Мне лучше знать.

– Ладно, мы идем в душ?

– Да, и мне надо проверить, что ты ничего не порвал.

Я без смущения снял шорты, сел на кровать и все осмотрел. Видимых повреждений не было, и было уже не больно, но я не собирался об этом сообщать.

– Все на месте.

– А почему он у тебя такой большой?

– Так я больше тебя.

– Все равно, он у тебя очень толстый, и «шарики» тоже большие.
И почему он делается тверденький?

– Он вырастает у больших мальчиков. И делается твердым, когда захочет. Я этим не управляю. – Я не стал уточнять, что это когда как.

– А почему так?

– Чтобы можно было засунуть.

– Что?!

– Ну, когда охмуришь девчонку, надо ей засунуть в «киску»,
понимаешь?

– Куда?

– В дырочку, которая у девчонок между ног. Где у тебя «шарики».

– Почему?

– Потому что они девчонки.

– Я хочу сказать, зачем засовывать туда «вилли»?

– Если любишь ее и хочешь сделать ребенка.

Биология, социология и этика в исполнении Мартина. Я просто гордился собой, что так ловко отвечаю на все вопросы. Сам-то я всего три месяца как узнал. Во какой я молодец. И дал ему пищу для размышления. Он после этого надолго умолк.

– Так мы идем в душ, или пойдем на обед в таком виде? – спросил я, поняв, что этот разговор окончен.

– Сегодня так жарко, что я бы с удовольствием.

– Слабо! – сказал я, зная, что он ни за что не посмеет. И радуясь, что он не вернул мне это «слабо», потому что сам тоже не посмел бы.

Мы помылись, как раньше, и почувствовали себя лучше. Я осмелел и помыл его во всех местах, даже велел ему раздвинуть ноги, чтобы помыть там. Разве что между ягодиц я постеснялся. Он стал мыть меня и проделал то же самое. Я отреагировал, когда он мыл мне вилли, и Джеймс захихикал, когда вилли в его руке вырос и поднялся.
Он мыл осторожно, понимая, что он такой же нежный, как и у него,
но без особого внимания или почтения.

Было очень приятно знать, что мы доверяем друг другу, не смущаемся своей наготы друг перед другом и не боимся прикасаться к телу друг друга. В любых местах. Вот настоящая дружба.

Хотя под душем мы остыли, пока шли в столовую, опять запарились.

Я позволил себе вместо положенных серых брюк одеть самые приличные из своих шортов. Родители были недовольны, но поскольку мое появление совпало со звуком обеденного гонга, было некогда отсылать меня переодеваться.

Мы все взяли себе салатов, и, кажется, никто из постояльцев больше ничего не взял, кроме мороженного. Мы, по крайней мере, ограничились этим. Жара по-прежнему стояла несусветная, хотя уже сгустился вечер.

Ни моим, ни его родителям не пришло в голову сидеть в вестибюле. Мы устроились в саду; взрослые вели бессвязные разговоры, а мы с Джеймсом растянулись на траве, стараясь охладиться. На небе собиралась какая-то мгла, от которой делалось еще душнее.

Сначал он заснул, потом его разбудили и велели идти спать. По-моему, это глупо. Если ты уже заснул, спи себе, тем более когда тебе не грозит замерзнуть. А в такой духовке…

Я продержался еще с час, потом меня тоже разбудили. Мне 14 лет! Если мне хочется спать на траве, имею право! Но их не проймешь. И потом, если я останусь один, можно будет проверить признаки физического прогресса.

И я проверил. Ровном счетом никаких признаков не наблюдалось. Но проверка никогда не помешает.

Я лежал на кровати под открытым окном в бесполезном ожидании хоть какого-нибудь ветерка. Постельное белье я не использовал, а в нательном и в обычные дни не спал.

Я проснулся в самую темень. Фонари погасли, потому что было уже за полночь. Луны не было. В своем дезориентированном состоянии я не мог сообразить, что меня разбудило. Животу было холодно, и я потрогал его. Мокро. Мои мозги зашевелились. Я слышал о «мокром сне», хотя у меня его еще не было. Может, это мой первый? Может, мои неустанные упражнения убедили наконец мое тело, что пора подготовиться к созданию семьи?

Тут в окно влетела и приземлилась на мне очередная холодная капля.

Бр-р-р. Я заставил себя встать и прикрыть окно, хотя этим уменьшалась вероятность уловить ветерок. Я повернулся к окну спиной.

Комнату осветила синяя бегущая вспышка, от которой казалось, что все предметы движутся. От неожиданности я поперхнулся; в глазах потемнело, сердце заколотилось. Рычание грома, последовавшее через десять секунд, я встретил спокойнее. Я люблю грозу. Я снова повернулся к окну посмотреть. Но продолжения долго не было, и я вернулся в кровать, хотя дождь не перестал, и капли по стеклу уже не стучали, а плюхались, такие они были большие. Я лежал и думал, будет ли такая же роскошная гроза, какая была знойная жара.

Когда полыхнуло во второй раз, я почти не вздрогнул, а в третий раз и того меньше. Раскаты грома грохотали на весь залив. Природа подтягивала войска, канонада нарастала. Гул не умолкал, и на его фоне било все громче и громче. Расштормилось на славу.

А потом произошло почти точное попадание. Было такое впечатление, что молния влетела в комнату. Бухнуло немедленно и оглушительно. Даже я испугался, хотя обожаю грозы.

Сверху послышался какой-то невнятный писк, и тут еще раз сверкнуло, и башню тряхнуло. На этот раз звук был узнаваемый – крик и даже вопль ужаса. Джеймс!

Плюнув на одежду, я опрометью бросился вон из комнаты и вверх по лестнице.

Из-за двери слышался детский плач. Я знал, что нужна моя помощь, и не думал о скромности. Я распахнул дверь и зажег свет. Джеймс зарылся под одеяло, трясясь от ужаса и рыданий.

– Джеймс… – позвал я. – Джеймс… – Ответом послужил очередной гром и новый стон из-под простыни. Я подошел к кровати и положил руки ему на плечи. Он напрягся, потом расслабился.

– Джеймс!

– Мне страшно!

– Все хорошо, я здесь. С нами ничего не случится.

– Можно я пойду к тебе?

А, чего там. Он уже ночевал у меня, когда замерз, а сейчас причина была важнее.

– Твои родители не будут возражать?

– Они пускают меня во время грозы.

Я представил себе четырехлетнего ребенка в постели с родителями, а потом девятилетнего там же. Ну, если к ним можно, значит, можно и ко мне.

– Ладно, идем.

Мы спустились на полэтажа, и тут внизу открылась дверь из отеля. Джеймс шел впереди и застыл на месте. Еще бы, мы оба были голые. Послышались шаги. Мы дружно развернулись и почесали обратно наверх.

Не успели наши босые пятки застучать по ступенькам, как нас окликнули.

– Кто там? Джеймс, ты? – Это был его отец. Слава Богу. Или я попал? Он застукает меня с сыном, ночью, голых. Отель опять тряхнуло. Джеймс опять пискнул.

– Джеймс, не бойся, это я. Можешь пойти к нам. – Шаги возобновились. Джеймс повернулся. Физиономия его отца, когда он увидел сына нагишом на лестнице, была еще та, но Джеймс заговорил первым.

– Со мной все хорошо, папа, – затараторил он испуганным голоском. – Мартин пришел ко мне, и мы спускаемся к нему в номер.

– А… э-э… так он здесь?

– Да, прямо у меня за спиной.

– Спасибо, Мартин… гм… Я так понимаю, на тебе тоже ничего нет?

Я сглотнул. Ему достаточно подняться чуть повыше – имеет же он право проводить сына в номер – и он убедится в этом собственными глазами.

– Да, сэр.

– А. Понятно. Тогда мне лучше не подниматься, чтобы не смущать тебя. Спасибо тебе за заботу, но я не могу повесить Джеймса на тебя на всю ночь. А нам не привыкать, пусть спит у нас.

– Но папа, я хочу с Мартином… А-а-а! – Это по башне прокатился очередной грохот.

– Джеймс, не навязывайся. Идем.

– Но, мистер Эванс, я нисколько не возражаю. И потом… он не может сейчас пройти по отелю и вернуться утром без одежды.

– Мартин, ты замечательный парень… – («Сейчас начнется», – подумал я.) – – …но мы не можем тебя эксплуатировать. Тебе тоже надо выспаться.

– Да я не засну в таком шуме. Мы поспим, когда уляжется. С ним никаких хлопот, честно. И потом… мне тоже лучше в компании. – Я не врал, хотя и не стремился быть понятым правильно.

– Ну… Если ты сам хочешь.

– Хочу, хочу.

– Ну, хорошо, спасибо еще раз. Джеймс, веди себя хорошо, и если проснешься рано, не буди Мартина. Можешь опоздать на завтрак, а твоим родителям, Мартин, я тоже скажу, чтобы не будили. Спокойной ночи вам обоим.

– Спокойной ночи, спасибо, – сказали мы.

Я дождался, когда он уйдет, и потом спустился к Джеймсу, который уже начал нервно оглядываться.

Я быстренько впихнул его в свой номер, где нас приветствовала очередная роскошная вспышка и внушительное рычание. Бедный малый развернулся, обнял меня за шею и спрятал лицо на моей груди, всхлипывая. Что мне оставалось, как не обнять его?

– Спокойствие. Ничего с нами не случится. Ты со мной, и твои родители знают, что ты в безопасности.

Последним я успокаивал скорее себя. Для меня было огромным облегчением, что Эвансы спокойно отнеслись к нашему хождению в голом виде и сну в одной постели. Под аккомпанемент раскатов я подвел его к кровати и положил у стеночки. Потом забрался на кровать и встал над ним, чтобы закрыть окно совсем от дождя и грохота.

– Сейчас станет потише, – начал я, и тут прямо за окном сверкнуло так, как я в жизни не видал. Осветился весь сад, а как потом рассказывал Джеймс, в комнате стало светло как днем, только все было голубое. Но что действительно врезалось мне в память – зрелище могучего дерева на границе парка, которое буквально взорвалось. По-другому не скажешь. Оно разлетелось в щепки. Запахло горелым и еще чем-то незнакомым.

Я издал изумленный возглас и сполз на подоконник. Свирепость молнии напугала меня до чертиков, и мне даже захотелось зарыться под одеяло, но необыкновенное зрелище уничтоженного дерева не отпускало меня от окна.

Только Джеймс подо мной уже ревел в голос.

– Джеймс, иди сюда, ты такого не видел, это просто невероятно.

Но, похоже, мой дрожащий и некстати высокий голос не слишком его убедил, потому что он продолжал реветь, и я решил, что его нужды важнее моего любопытства. Последний взгляд в окно показал, что никакого пожара не возникло, остался только дымящийся расщепленный пень, который вполне эффективно заливало проливным дождем. Я повалился на кровать, забрался к Джеймсу под простыню и покровительственно положил на него руку. Он тут же повернулся ко мне и опять спрятал лицо у меня на груди, обняв меня свободной рукой за талию. На улице снова прогрохотало, уже не так громко. Джеймс напрягся и заныл чуть громче.

Я устроился поудобнее, так, чтобы обнимать его рукой чуть ниже его руки, так что мы заключили друг друга в медвежьи объятия. В обычную ночь я бы умер от стыда, а он был бы озадачен, потому что я так был взволнован его близостью и беспомощностью, что… это… вырос.
Но так как он был напуган, да и я не сказать чтобы не дрогнул от недавнего зрелища, мы обнимались, забыв о стыде.

При каждом ворчании грозы наше объятие делалось крепче. Он старался прижаться ко мне как можно теснее. Но минут через пять послышался стук в дверь.

– Проклятие, – сказал я, заставив себя ослабить объятия, хотя только что опять сильно ударило. Дверь открылась, зажегся свет. Я посмотрел через плечо. Папа.

– Мартин. Слава Богу, ты… А, и Джеймс здесь. Хорошо. Вы целы? Молния чуть не попала в отель, и мы с мамой беспокоились. Не хотите переселиться в наш номер? Я серьезно. Ты, конечно, уже большой, но в такую грозу, если тебе не по себе… Эй, что за?…

Из-за его плеча выглянула вторая фигура. Мистер Эванс. Здорово.

Значит, я обнимаю девятилетнего мальчика, мы оба голые и прижаты друг к другу, а наши отцы стоят в дверях и смотрят. Нас, правда, прикрывала простынка, и еще не все постояльцы и служащие отеля сбежались посмотреть, но я и так готов был провалиться.

– Я вернулся, потому что места себе не находил. Такой гром, я думал, что попало в отель. Они не пострадали?

– Все нормально, Пит. Они тут подбадривают друг друга.

Я увидел, как лицо моего отца расплылось в улыбке. Я такого не видел много лет. Он так улыбался, когда сажал меня на колени, когда я был совсем маленький, и мы разговаривали: он говорил, а я иногда вставлял слово или звукоподражание, как будто мы беседовали. Потом я вырос, он стал много работать, и мы перестали так общаться. Но я не забыл той улыбки. Я ее обожаю.

Теперь я поверил, что все в порядке.

– По-моему, им хорошо вдвоем, как вы находите?

Отец Джеймса подошел к нам, и тут как раз ночь разорвала очередная вспышка и почти немедленный гром. Он посмотрел на сына, который по-прежнему прятал лицо на моем плече.

– Джеймс? Хочешь пойти в наш номер?

Голова помоталась, вытирая нос о мою грудь. По-моему, он даже не посмотрел.

– Ну, если ты уверен. Вообще-то, по-моему, худшее уже позади, хотя еще штормит будь здоров. Но если захочешь, приходи. Может, Мартин тебя проводит, хотя мне не хочется опять его просить. Но если понадобится… ну, сами решайте.

Они погасили свет и оставили нас. Я вздохнул с облегчением.

Как он и говорил, гроза понемногу стихала, и со временем наши руки расслабились, мы устроились поудобнее и стали засыпать.

Хотя и не разомкнули утешительного объятия. Я хочу сказать, утешительного для Джеймса. Меня-то не надо было утешать, конечно.

Я проснулся первым и обнаружил, что солнце уже вовсю светит в номер.

Передо мной лежал Джеймс, прижимаясь спиной к моему переду. Мы пребывали в довольно тесном контакте, и по пробуждении я обнаружил, что мое тело желает прижаться еще тверже.
Я не мог пошевелиться, чтобы не разбудить Джеймса – я был прижат к нему по всей длине, – и беспомощно следил, как росло давление в одном месте на его бедре.

Никогда я еще не просыпался с таким ощущением счастья, теплоты, устроенности, близости родной души. Так, подумал я, чувствуешь себя, просыпаясь с женой. Но пока, в четырнадцать лет, моим самым близким другом был Джеймс, а не девчонка, и я улыбнулся про себя счастливой улыбкой. Мне хотелось поцеловать его сонную голову. Но это должны делать мужчина с женщиной. Мальчикам нельзя. Правда, он был намного моложе, и я относился к нему как к младшему брату.

Я осторожно склонился к его голове и легко поцеловал в шевелюру. Получилось как-то недостаточно душевно, поэтому я нагнул голову и поцеловал его еще в шею. Потом я откинул голову и, довольный, снова закрыл глаза.

Следующим проснулся он и, пошевелившись, разбудил меня. К моему разочарованию он отодвинулся, но потом, похоже, пришел немного в себя и повернулся ко мне. Он посмотрел на меня без эмоций.

– Привет, – сказал я нежно.

Он улыбнулся сонной улыбкой. Глаза снова закрылись. Я вспомнил, как ночью он нуждался, чтобы его приголубили, когда для него не существовало ничего, кроме физического утешения. Мне захотелось повторить. Я застенчиво охватил его рукой за плечи и подвинулся поближе. Он посмотрел на меня удивленно.

– Ты чего?

– Ничего, – сказал я, подумывая уже убрать руку. – Замерз немного.

– А.

Я оставил руку на месте.

– Тебе хорошо?

– Угу. Тепло. Уютно. Приятно.

Точнее не скажешь. Но мне хотелось быть еще ближе.

– Ты не выспался?

– Угу.

– Поспишь еще?

– Угу.

– Можешь положить на меня голову.

Он опять посмотрел на меня удивленно. Я подумал, не зашел ли я слишком далеко.

– Не хочешь как хочешь.

Улыбка вернулась. Он еще раз пошевелился, подвинувшись ко мне, и мы убрали руки с дороги, обняв ими друг друга. Его дыхание пощекотало мне грудь. Мое проклятое тело тут же отреагировало.

– Твой тверденький уткнулся мне в ногу.

– Извини.

– Ничего.

И мы подремали. Впервые я чувствовал такую… умиротворенность. Мы были знакомы лишь несколько дней, но он принял меня безоговорочно. Как и я принял его. Если в этом суть отцовства, то я просто жду не дождусь, когда же мое тело превзойдет отметку в 3 ¹/₄ дюйма*, когда начнутся мокрые сны, чтобы это ни значило, когда же я начну что-то выделять при упражнениях,
– то есть когда же я буду знать, что готов зачать собственного сына. Наверно, тогда и девчонки начнут меня замечать и привлекать.

Ш аги на лестнице. Два стука в дверь.

– Можно войти? – Мой отец.

Я откатился, раздавив Джеймсу руку, отчего он пискнул.

– Подожди!

Я вскочил, накинул халат на голое тело и понадеялся, что пояс не развяжется и не даст моему протуберанцу высунуться.

– Можно!

– Привет обоим. Так вы проснулись? Не думал, что вы проспите все утро. Я уже поднимался к вам, но никто не ответил, а когда я заглянул, вы оба дрыхли без задних ног.

Выходит, он видел, как мы спали в обнимку? Где же тогда громы и молнии? Правда, он сам тогда, в моем детстве… но ведь он был моим настоящим отцом, а я для Джеймса был только почетным, временным. А все-таки, может, и он чувствовал ко мне девятилетнему ту же нежность, какую во мне вызывает Джеймс? Правда, когда мне было девять, ему было не четырнадцать, но, может быть, он все равно?… От этой мысли мое сердце потеплело, и, сам от себя такого не ожидая, я подошел к папе и обнял. Он поцеловал меня в макушку.

– Ну, ты пришел в себя после ночного? – Голос его звучал немного хрипло, как мой, если я собираюсь заплакать. Я бросил на него пытливый взгляд, но он смотрел на что-то в окно. Гм. Если мое объятие так на него влияет, не мешает повторять его почаще, особенно когда мне что-нибудь нужно.

Мы опоздали на завтрак больше чем на час, но в вестибюле был кофе с бисквитами, и мы обошлись этим.

– Дерево! – воскликнул я, вспомнив.

– Что?

– Дерево в саду. Оно взорвалось ночью.

Джеймс вытаращил на меня глаза, как на психа. Потом вспомнил про грозу, и как он испугался. Это было видно по лицу. Он передернул плечами.

– Идем!

Я первым вышел на улицу. Было свежо, промытый воздух пах чистотой. Это повлияло даже на Джеймса. Останки дерева являли собой жалобное зрелище. Осталось шесть футов* ствола, которые раскололись, как стеклянная безделушка, которуя я смел с каминной полки. Только осколки обуглились и пахли потушенным костром на лагерной стоянке. Повсюду были разбросаны поломанные и растерзанные ветки и щепки. Волнующее зрелище.

– А если бы в башню? – Он был прав. Я притих. Что бы я делал, если бы Джеймса убило молнией? Если бы он не спустился ко мне, или я не пустил его в свой номер, и его убило бы молнией? Я затряс головой, отгоняя непрошенные мысли.

Хорошо, что нам приготовили упакованные ленчи, и мы, хоть и с большим опозданием, отправились на пристань.

Джеймс здорово наловчился рулить яликом за последние три дня.

Я даже подумал, что, может, у него хватит сил держать грота-шкот и вести лодку самостоятельно. Я посмотрел на него, сидящего на центральной банке и смотрящего вперед, стараясь, как я учил, уловить ветер щекой, чтобы точно определить его направление.

– Джеймс. – Он сразу повернулся, ожидая, что я дам ему еще порулить.

– Твоя очередь.

Он с готовностью перешел на корму, и я поменялся с ним местами. Мы уже приноровились делать это, не сбиваясь с курса. Он взялся за румпель как заправский моряк.

– Держи. – Я протянул шкот. Он раскрыл глаза.

– Ты хочешь… хочешь, чтобы я управлял всем сам?

– Да. Если не упустишь. Держи ее этим курсом. Если что, я на подхвате.

С первого дня он как ястреб следил за каждым моим движением и, понятно, знал, что делать. Всего делов – замечать сигналы, подаваемые ветром, реагировать на них должным вытравливанием шкота и не забывать держать курс. Он быстро освоился. Один раз при небольшом шквальчике мне пришлось перехватить, но остальное время он правил как морской волк. Я даже позволил ему сделать четыре поворота оверштаг при лавировке на пути к острову. Не могу назвать их лучшими сменами галса в биографии этой лодки, но мы благополучно добрались. По моему указанию он развернулся носом к ветру, я спустил грот, а Джеймс пошел снимать кливер.

Я подгреб к берегу. Пока Джеймс шкиперствовал, у него был очень серьезный вид. Теперь он снова улыбался, и улыбка расширилась до физического предела. Мы бросили якорь. Он тут же махнул за борт, закопал якорь поглубже, скинул одежду и принялся носиться по берегу как молодой барашек.

– Получилось, получилось! Я вел сам! – вопил он без умолку. Я тоже был счастлив, как дурак, глядя на него и смеясь его восторгам, хотя ему еще многому надо было научиться. Если подумать, к триумфу добавлялась реакция после воображаемых ужасов ночи. Я стоял и смотрел, пока завод пружины не ослаб, и тогда он подбежал ко мне остановился в двух ярдах*.

– Я нигде не напортачил? – Он вдруг снова посерьезнел.

Эх, ну что я мог ответить?

– Ты все сделал замечательно.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Спасибо, что разрешил мне.

Меня вдруг проняло. На меня подействовали не сами слова, а контраст между его недавними прыжками по берегу в голом виде наподобие бледнолицего дикаря, а теперь вдруг остановившегося передо мной, полностью одетым; а еще меня тронул его торжественный тон.

Мир как-то сразу расплылся, а в горле что-то запершило. Я отвернулся в сторону деревни. Проклятие, деревня тоже не желала выходить из тумана. Он подошел, стиснул меня в коротком объятии и отступил, разочарованный.

– Мы будем купаться? – спросил он необычно тихим голосом.

Я кивнул и начал раздеваться. Мы подобрали одежду и пакеты с ленчем и пошли через лес. Скоро мое зрение восстановилось. И горло вылечилось.

Мы шагали в дружеском молчании, как пишут в книгах. Но приблизившись к густым деревьям и кустарнику перед другим берегом мы остановились. Джеймс посмотрел на меня потрясенно. Мы не ослышались – там чьи-то голоса? На нашем острове?

Глава 6

Мы отреагировали одновременно.

Мы были голы. На берегу, судя по звукам, нас поджидала целая толпа народу. Были слышны детские и взрослые голоса. Мы дружно бросили свои свертки и принялись искать свои шорты, майки и туфли – минимум, необходимый для соблюдения приличий.

– Оставим ленчи здесь, у пня, – прошептал я. – Потом найдем. Идем.

Он ничего не сказал, но сделал, как я велел, и пошел за мной с раскрытыми от возбуждения глазами. Хорошо, что мы умели передвигаться без большого шума в кустах. Мы подползли к берегу и выглянули из-за удобных наносов, отмечавших верхнюю границу приливов во время бури. Открывшееся нам зрелище заставило его сглотнуть, а у меня ком так и застрял в горле.

На берегу лежали четыре лодки, две как наша и две с моторами. Неподалеку на подстилках расположились две взрослые пары, спиной к нам, лицом к морю. Оттуда к ним бежали наперегонки шестеро детей, две девочки и четыре мальчика, лет примерно от восьми до шестнадцати. И все бы ничего, за исключением одного.

На них на всех не было ни единой нитки.

Я смотрел с бьющимся сердцем, как старший добежал до взрослых, свободно болтая причиндалами, насколько мне было видно через темную поросль, покрывавшую треугольником места над ними и вокруг.
Следом подбежали еще два мальчика и девочка – как я успел отметить, один был моего телосложения, а другой постарше, с редкими волосиками вокруг пиписьки (числом поболее, чем у меня, но не идущими ни в какое сравнение с зарослями на лидере).
Девочка была хорошо развита и красива, и у нее все очень интересно подпрыгивало.

С небольшим отставанием подбежали крохи, мальчик и девочка, смеясь и толкая друг дружку на бегу. Ему было лет восемь, а она была ростом с Джеймса.

Они все попадали на песок, к моему разочарованию – лицом у морю. Сидеть и подсматривать дальше теряло смысл. Были видны одни попы.

Я начал отползать, Джеймс последовал моему примеру. Вдруг он вскрикнул от боли.

– Ш-ш-ш!

– А-а-а… Я порезал ногу.

– Проклятие. Можешь отползти подальше?

– Нет. Больно. – Он перекатился на спину и сел. – Посмотри!

По ноге текла кровь. Осколок стекла процарапал ему бедро чуть ниже штанины, прямо под границей менее загорелой кожи. Осколок выпал, в царапине ничего не осталось. Пока я осматривал ее и думал, что теперь делать, позади нас послышался шум. Мы с тревогой подняли головы.

– Привет, – сказал любезный голос, низкий, но молодой. – Вот вы где.

– Э-э… гм… а… – Я растерялся не от того, что нас нашли, а от того, что на нашедшем ничего не было. Я очень старался смотреть ему в лицо. Это был шестнадцалетний парень, который лидировал в забеге из воды. Он, видимо, понял мое смущение.

– Простите, я бы не подошел знакомиться в таком виде, но я услышал крик твоего друга, и подумал, что у вас несчастный случай. Я старший скаут, а мой папа – доктор. Помощь нужна?

– Я порезался стеклом.

– Ясно. Серьезно?

– Да.

– Да нет, не очень, – сказал я. – Стекло выпало, а порез неглубокий. Только мне нечем заклеить. – Благодаря его деловому тону ко мне вернулся дар речи. Несмотря на эффект, который на меня оказывала близость его обнаженного тела.

Скаут, да еще сын доктора – вряд ли он совсем уж псих. Хоть и ходит без всего перед девочками и матерью.

Он осмотрел ногу Джеймса. Я только радовался, что не меня взяли за ногу, не с моей ноги стряхивали грязь. А то как пить дать он бы заметил.

– Хорошо бы показать папе, – сказал он. – Кажется, там ничего нет, но для очистки совести лучше провериться.

– Я подожду здесь, – сказал я поспешно. Мне было любопытно поближе рассмотреть эту публику, но я боялся, как бы и нам не предложили раздеться за компанию.

– Ты чего, – сказал он. – Мы просто натуристы, мы не маньяки какие-нибудь. Лишь бы мы вас не смущали, а нас вы не смутите.

– Мартин, пожалуйста, пойди со мной, ну пожалуйста. – Джеймс не хотел остаться один среди чужих. Ему-то что, он привык видеть голых взрослых. Не то что я. Я, например, и не подозревал, что эта штуковина бывает такая длинная. Какая же тогда у его отца?

Я нехотя встал и пошел за театрально прихрамывающим Джеймсом и его спасителем.

Я чувствовал себя довольно глупо, что не смог помочь сам, но у нас не было аптечки. Мой взгляд нечаянно опустился на задницу парня, мускулисто шагавшую через кусты.

Мы вышли на берег и девять пар глаз повернулись в нашу сторону. Моей голове стало жарко. Я чувствовал, что краснею, и не знаю, куда девать глаза. Если бы там был только один человек, желательного мужского пола, еще туда-сюда. Но обрушившееся на меня обилие анатомических новостей вызвало у меня информационный шок. И, похоже, во мне что-то замкнулось и перегорело, потому что мое тело снова стало вести себя прилично. Очень кстати, когда под шортами ничего не надето!

Парень коротко объяснил отцу, что случилось. Тот улыбнулся нам, немного смущенно, как мне показалось. Дети отошли вдоль берега подальше; я подумал, что нас нашли неинтересными. Мне не привыкать. Мне-то хотелось на них посмотреть, особенно на старших, обоего пола, потому что я никогда не видел вблизи полностью обнаженных людей. Во всяком случае, не столько, чтобы мне успело надоесть. И не таких больших.

– Ну-с, где у нас болит? Надеюсь, мальчики, вы не противники обнаженного тела? Мы – натуристы, наш лагерь вон на том острове… – Он показал. – …а здесь мы, так сказать, в набеге. Это ближайший к нам остров, и потом здесь недавно видели детей, тоже натуристов, и мы надеялись их застать. Не хочу навязываться, но хорошо бы мне взглянуть на это бедро, пока его не очень расходили.

Он сделал паузу. Должен пояснить, что взрослые лежали на животах, и были видны только со спины.

Джимми посмотрел на меня, потом на доктора.

– Полечите ее, сэр, пожалуйста.

Тот улыбнулся Джеймсу и сел. К моему удивлению, у него было не длиннее, чем у его сына…
только больше волос на теле, в смысле на всем теле – на груди, на животе, на ногах (немного на бедрах, побольше ниже колен). Хотя у сына тоже были волосы на ногах снизу. Я ощутил неполноценность.

Бедро Джеймса было осмотрено в одну минуту, пока я стоял и смотрел поверх голых тылов
передо мной на более завлекательную сцену в отдалении, где две девчонки – старшая развитая, младшая худенькая, – беззаботно играли с двумя мальчиками моих лет и малышом. Я бы так не смог. А им хоть бы хны.

– Все чисто, – объявил доктор, – но не мешает промыть. И чем заклеивать пластырем, лучше искупаться. Сначала пощиплет, но я уверен, что если ты постараешься, ты вытерпишь, и тогда болеть перестанет и заживет быстрее.

– Вы очень добры, сэр, – вставил я. – Но у нас нет плавок. – Не успел я договорить, как почувствовал, какую глупость выдал.

Он расхохотался.

– Вот уж о чем вы можете не беспокоиться! Тут уже бегают два парня твоего возраста, с девочками вместе, в том же виде, что и мы! Двумя больше, двумя меньше погоды не изменят. Можете не обращать на нас внимания.
        Мы две обычные семьи, давно дружим и наслаждаемся свободой от обязанности одеваться. Мы полагаем, что человеческие тела не менее красивы, чем тела животных. Возьмем что-нибудь элегантное – ну, скажем, пантеру. Можете вы представить себе столь же элегантное животное в костюме?
        Пока человеческое тело содержат должным образом, оно так же красиво, и несправедливо считать его чем-то постыдным и греховным. Только общество… – Он оборвал себя.

– Простите. Опять я изображаю оратора в Гайд-парке. Конечно, большинству людей лучше оставаться одетыми: они так запустили свои тела, что моя речь к ним не относится! Ну, неважно. В ваших телах нет ничего неожиданного ни для кого из нас. Никто вам ничего не скажет. Даже если ваше, молодой человек, – это он мне, – отреагирует, как у большинства мальчиков вашего возраста, то есть эрекцией.
        Это абсолютно нормально, естественно и ничуть не стыдно. Случается у всех представителей мужского пола, и вон те двое не исключение. Тем более, что вы пока не привыкли ходить среди голых. Но вас никто не неволит, можете посидеть на бережке одетым, пока ваш друг искупается.

– Мы здесь уже купались голыми, – не выдержал Джеймс. – Мы сюда ездим каждый день. – Я бросил ему сердитый взгляд. Я еще ни на что не решился.

– А, значит это все-таки вас мы видели на днях. Мы видели в подзорную трубу мальчиков, игравших в грязи, и они были без всего.

– И не вас мы видели на соседнем острове в понедельник? – пробасил его сын. – Мы с Тимом видели там двоих мальчиков.

Я признался.

– Тогда это вы нас сюда заманили. Мы видели, как вы тут играете и купаетесь каждый день, как натуристы, и решили, что здесь развлекается кто-то с нашего острова.

– Да, это были мы, – не выдержал я. – Но мы не натуристы! В первый день я просто забыл плавки, а дальше все пошло по инерции.

– Значит, – заметил доктор, – вдвоем вы можете купаться без всего?

– Ну… э-э… да. Я сначала стеснялся, но привык. А этому с самого начала как с гуся вода!

Джеймс хихикнул.

– Вот видите? Вы не стесняетесь вдвоем, а мы не стесняемся в нашей компании. Никакой разницы.

– Да, но… э-э… у вас девчонки… э-э…

– И что? Послушайте, мы с Элис давно женаты, завели детей, которых любим и уважаем. Мы хорошо знаем друг друга, как супруги, и наши тела друг для друга давно не тайна. Мы привыкли ходить по дому раздетыми, а когда у нас родились дочь и два сына, мы сказали: «В конце концов, они ведь тоже голые! Чего мы, в самом деле, будем прятаться?» И дети нас видели, и росли, привыкнув, что мы все знаем тела друг друга. А потом мы сказали – если мы ходим так дома, и не только на стесняемся, и напротив чувствуем себя естественно, почему нам не делать того же во время отпуска.
        И оказалось хорошо. Сначала пришлось привыкнуть, потому что мы раньше не разгуливали так под открытым небом и при посторонних. Но все были в том же положении, и мы познакомились с множеством нормальных, счастливых людей. С некоторыми даже подружились. Да… и вот мы здесь.

Звучало логично. Он все так складно объяснил. Но раздеваться перед ними?… Правда, получалось, что они все голые, а я перед ними одетый, так что каким-то уголком разума я начинал думать, что неприлично выгляжу сам.

– Я иду купаться, – объявил Джеймс. – Мне надо промыть порез.

Я посмотрел на него умоляюще. Но он взял инициативу в свои руки и лихо выпрыгнул из своих немногочисленных одежек.

Не мог же я отпустить его купаться одного. Он еще только учился. Я проглотил слюну и сделал то же, стараясь прикрывать стратегические места. Пока что, слава Богу, ни о чем другом беспокоиться не приходилось.

– Вот и хорошо, – сказал доктор. – Поможешь своему другу промыть порез, а потом, глядишь, наберетесь смелости и подойдете поприветствовать остальную компанию. Мы постережем вашу одежду.

Я сделал массу сложных движений, но в результате мне пришлось повернуться к ним спиной и максимально непринужденной походкой проследовать за Джеймсом к морю. Он заходил осторожно, а когда холодная соленая волна лизнула царапину, он вскрикнул и выскочил из воды, как ошпаренный.

– Будет тебе изображать. Доктор сказал, что немного обожжет, и все.

– Да, немного! Знаешь, как больно!

– Да ведь скоро пройдет. И зато заживет быстрее.

– Утешил! Больно же.

– Так, давай быстро в воду. Сюда идут девчонки.

Он испуганно оглянулся. Пока он оглядывался, я уже ринулся на глубину на максимальной скорости. Он поспешил за мной и остановился с воплем «А-а-а!» Но сзади послышался плеск – девчонки тоже входили в воду, – и это перевесило. Джеймс поспешил ко мне, стискивая зубы и морщась. И пока он шел, стало ясно, что фокус с холодной соленой водой удался, потому что у него сделался удивленный вид.

– Перестало.

– А я что говорил.

– Да, но…

– …и доктор.

– Привет.

Это была младшая. Русалочка. С мокрой короткой стрижкой и неразвитым бюстом, похожая скорее на мальчика, чем на пай-девочку. А вот ее подружка была полновесная русалка, и я почувствовал смущение, оказавшись так близко от того, на что так долго хотел взглянуть. Может, это мой шанс? Она была хорошенькая, и смотрела на меня приветливо. Но мне нечего было ей предложить. Прямо скажем, 3 ¹/₄ дюйма* – не Бог весть что. А в холодной воде и того меньше.

– Привет, – ответили мы.

– Как твоя нога? – спросила старшая.

– Уже не болит, спасибо. Все как сказал твой папа.

Она хмыкнула:

– Это не мой папа, это ее папа. Меня зовут Ханна, а это Роуз.

– Я Джеймс, а это Мартин, – ответил Джеймс.

– Привет.

– Привет.

Я решил, что для разнообразия надо завести какой-нибудь светский разговор, но Ханна меня опередила.

– Вы правда не натуристы?

– Правда, – начал я. – В первый раз я забыл плавки. Джеймс проявил солидарность, и мы искупались без. А потом мы привыкли, и было жарко, и мы все равно собирались купаться, так оно дальше и пошло.

– Мне пришлось самому его раздеть в первый раз. – Джеймс самодовольно ухмыльнулся. – Он стеснялся.

– Заткнись,– огрызнулся я, краснея.

Роуз хихикнула.

– А мне нравится так. Приятно, свободно. Так странно надевать купальник в школьном бассейне.

– Так странно одеваться, когда мы возвращаемся, – сказал Джеймс.

– Вы хорошо плаваете? – спросил я, чтобы сменить тему. Пока он не начал рассказывать, что спал в моей постели.

– Я – хорошо, – ответила Ханна. – А Роуз научилась только прошлым летом.

– И я, – сказал Джеймс. – У меня было только два занятия, а потом Мартин научил меня остальному на этой неделе.

– Правда? Покажи.

Ханна оказалась настоящим провокатором, и мой застенчивый друг вдруг забыл о стеснении, забыл, что если он поплывет, его попка замелькает меж волнами. Он опустился на четвереньки и, поднимая кучу брызг, поплыл вдаль. Бедняга не посмотрел, куда плывет, и поплыл прочь от берега.

П оняв, что происходит, я кинулся за ним вплавь.

Поровнявшись, я окликнул его.

– Начинай поворачивать.

– Зачем? – спросил он между вдохами.

– Ты плывешь в море.

Он пискнул и мгновенно потерял плавательную технику. Ноги опустились и не достали до дна, и он начал бултыхаться. Я не мог приблизиться, чтобы не попасть под удар.

– Ляг на спину, – крикнул я через брызги, – и лежи, как плот!

От отчаяния у него получилось. Как он не паниковал, но перевернувшись на спину и разлегшись на воде, он быстро успокоился.

Правда, при этом у него опять изобразилась субмарина. От холода его перископ съежился, но все равно был заметен. Я подплыл (на животе) и остановился, гребя по-собачьи.

– Если ты успокоился, поплыли к берегу. Что вдоль берега, что не вдоль берега, разницы никакой. – Я знал, что мы на глубине, где ему с головой, но избегал таких терминов.

– Мне страшно.

– Ничего не страшно. Ты же приплыл сюда. Не заставляй брать тебя на буксир на виду у всех.

– Мартин, ну пожалуйста… Я боюсь. Я не хочу переворачиваться. Пожа-а-алуйста.

Он опять начинал впадать в панику. Можете меня презирать, но я пошел у него на поводу. Со вздохом покорности я ухватил его ладонью под подбородком и изо всех сил погреб к берегу ногами. Его тело боком прижималось к моему боку. Это было приятно. Он продолжал изображать подлодку, и тут я понял, что то же происходит со мной…
я поспешно опустился глубже в воду, и в этом момент прямо над моим левым ухом раздался голос Ханны, от которого я так и подпрыгнул:

– Ой как здорово! А меня так покатаешь?

Что?! Девчонка просит меня побуксировать ее? Вот повезло!

– Можно, – ответил я любезно, бросая Джеймса. Здесь, к счастью, он уже мог стоять. Мы с ней заплыли на глубину, где она легла, как Джимми, на спину. Волны перекатывались через ее груди, не давая мне оторвать глаз от них и от таинственного темного треугольника волос…

Я подплыл к ней сбоку, как к Джеймсу, но потом засомневался. Если я поплыву на спине… Это будет субмарина рядом с кораблем-маткой.
Но она была голая и не тушевалась, чего же мне робеть? Я мысленно вздохнул поглубже, подплыл сбоку и осторожно взял ее под подбородок по всем правилам спасения утопающих. Мое тело всплыло, коснулось ее бока и выставило перископ.
Я начал буксировку к берегу. Перископ выдвинулся не на полную длину, что я отнес на счет температуры воды.

– Здорово, – сказала она со смехом, когда я выволок ее на мелкое место.

– Что здорово? – спросил веселый тенор позади меня. Я свернул шею назад. Это был старший из двоих мальчиков моего возраста. Наши глаза встретились. У него они были такие темные, что казались черными, сколько не вглядывайся. Симпатичное лицо. Вот бы с кем подружиться.

– Когда тебя буксируют, – ответила Ханна.

– Буксируют?

– Да. Ну, как при спасении утопающих. У него здорово получается.

– А ты учился спасать утопающих?

– Да, – ответил я честно. – У нас были занятия в школе. Я получил бронзу.

– И как это делается?

– Да вот так, как я сейчас буксировал Ханну. Заводишь ладонь под подородок и плывешь, гребя одной рукой и ногами. Только сначала надо объяснить утопающему, что ты собираешься делать, что не собираешься окунать его с головой.

– Покажешь мне?

– Давай.

И я второй раз поплыл в море с незнакомым человеком.

Он держался рядом, ладная фигура с изящной спиной… и элегантной выпуклостью пониже…
Да, я на него поглядывал. Еще одно видение в мою коллекцию, начатую в школе.

– Значит, я должен лежать на спине, как плот?

– Да. Если нет, я должен тебя уговорить.

Он лег на спину и всплыл… перископом вверх!

Вау. Дело было не столько в размере, сколько в форме. Больше похоже на торпеду, чем на перископ, без заметного утолщения на конце. Но зато на самом конце, где кожа собирается в трубочку, эта трубочка добавляла еще ¹/₄ дюйма*… ну, примерно, я не измерял.

Все у него было такое стройное. Я сразу почувствовал, что такое все и должно быть… А ниже, в воде, но на виду солидно свисал – то есть плавал – достойной длины мешочек с двумя пусть небольшими, зато безупречно овальными формами. Выше присутствовали волосики – правда, только передовой отряд, который лишь обозначил свое присутствие. А еще имелся
аккуратный пупок, плоский живот и начатки хорошей мускулатуры.

Эх.

Я взял его дрожащей рукой за подбородок, всплыл на поверхность и понесся, рассекая воду.

И в этот раз мой перископ оказался готов засечь все корабли отсюда до Франции.

А что я мог сделать? Я должен был доставить утопающего на берег.
Наши тела касались, мое создавало больше волн, чем его, и так продолжалось всю дорогу, пока мы не приплыли к Ханне и Джеймсу. Я поспешно встал в воде, которой едва хватило, чтобы скрыть мой стыд. Мой новый знакомый тоже встал.

– Здорово. Я тоже хочу так научиться. Надо будет узнать, может в моей школе тоже этому учат.

– Если хочешь, я тебя научу. – Ой, зачем я это сказал?

– Правда? Кстати, меня зовут Марк.

– Мартин. А это Джеймс.

– И меня научишь?

– А что, можно.

– Брат?

– Нет, друг.

– Привет, Джеймс.

– Привет, Марк.

После обмена приветствиями мне пришлось отплыть с малышкой Роуз подальше и «спасти» ее тоже. К этому времени капитан прекратил поиск и дал команду убрать перископ.

Потом, конечно, мне пришлось проделать тот же номер с Ральфом, вторым мальчиком моих лет, и с маленьким Билли… Никто из них не произвел на меня такого действия, как Марк, хотя
с Ральфом я тоже был не прочь подружиться. Просто его тело было не такое… не такое интересное, как у Марка.

Н аконец мы решили, что проголодались.

Я подумал, что надо бы спросить, сколько времени. Пока мы шли к берегу, я отстал от Марка, наблюдая, как трудятся его мышцы. Я так засмотрелся, что
вышел на песок и только тут вспомнил, что на мне ничего нет, а вокруг чужие люди. Ну, не совсем чужие. Я их всех буксировал из моря. Мы разговаривали. Мы обменивались опытом.

Джеймс пристроился к Роуз и Билли. Они играли на мелком месте, как старые знакомые.

И никто не обращал ни малейшего внимания на тот факт, что все голые, включая нас, двух новых мальчиков.

Во мне что-то переключилось. И с некоторым вызовом я сказал себе, что мне очень нравится разгуливать в голом виде на виду у всех, включая взрослых. В конце концов, мы все были в одинаковом положении. И так я оказался между Марком и Джеймсом, перед пакетами с нашим ленчем, и остальные тоже начинали пикник. Мне пришла в голову одна мысль, не считая того, что я был голоден как волк.

– Простите, – сказал я, не обращаясь ни к кому в отдельности, – а сколько времени, не скажете?

Справа завозились.

– Десять минут третьего, – сказал доктор.

– Что?! Ой, простите, я хотел сказать, спасибо… – с опозданием вспомнил я о вежливости. Он рассмеялся.

– Вы просидели в воде два часа. А сюда вы добрались только в полдень.

– То-то мне показалось, что я проголодался.

– Я бы съел лошадь,– заявил Джеймс. – Нет, носорога.

Все засмеялись. Он улыбнулся. Мы начали есть.

Потом мы позагорали. Я устал от стольких буксировок, Джимми недоспал ночью. Я все время сравнивал свои симпатии к Джимми и к мальчику, лежавшему с другой стороны. Физически он был красивее, более мускулистый… более зрелый. В общем, он был старше. А Джеймс… Джеймс был моим маленьким Джимми, с которым я делил душ и постель, который жался ко мне, когда ему было холодно или страшно. С Марком этот номер не пройдет. А интересно было бы попробовать помочь друг другу вызвать главное ощущение… Вот чем я не мог заняться с маленьким Джеймсом. А
Марк даже старше меня. Может, у него уже получается белое?… Мой взгляд скользнул на соответствующий инструмент…

Чтобы не сгореть совсем спереди, я перевернулся на живот и устроился поудобнее.

Когда я проснулся, было очень жарко. Я решил, что день опять выдался душный. Потом в районе ног я услышал хихиканье, и осознал, что на спину и на ноги мне что-то давит. Я немного понедоумевал, а потом до меня дошло.

Они засыпали мою спину и ноги песком. На совесть. И только пониже спины было прохладно. Я чуть не свернул себе шею, пытаясь углядеть злоумышленников. Марк лежал ко мне лицом и весело улыбался. Джеймс ушел на другую сторону, но я был уверен, что это его смех я слышал только что. Не будучи цирковым человеком-змеей, я не мог вывернуть шею, чтобы взглянуть на него или других злоумышленников.

Я забился, пытаясь освободиться и не то, чтобы прикрыть задницу, а привести ее к тому же уровню видимости, что прочее. Выбираясь из песка, я подумал, как это странно. У меня была голая только задница. А ведь голая задница – это не так стыдно, как голый перёд. Но я рвусь выставить напоказ все сразу. Чудно.

Я встал и увидел заговорщиков. Джеймс, Роуз и Билли. Я мог бы догадаться. Я оглянулся на Марка – остальные уже снова были в море. Он поднял брови и качнул головой в сторону детей. Я кивнул в знак согласия. И в ту же минуту мы бросились ловить три детские попки, которые получили фору в жалкие пятьдесят футов*. Они сделали обманное движение и бросились к деревьям. Мы притормозили. Быстрый старт после лежания привел нас к потере дыхания, и мы не решились продолжать преследование во мраке леса.

– Идея, – сказал я. – Давай их напугаем. Джеймс, правда, уже видел, но остальные еще нет.

И мы подошли к ручью с илистым берегом, и зашли поглубже…

По окончании процедуры получилось два черных негра. Меня вдруг осенило.

– У тебя просвечивает на спине, – заявил я, набрал грязи и потер его в районе поясницы, прямо над ложбинкой.

– Подмазать тебе лицо? – спросил он. – Закрой глаза.

Даже сквозь грязь я ощущал его близость. И организм отреагировал.
Я был пленником Марка, я не мог отодвинуться, потому что мне подкрашивали лицо. Что там доктор говорил про естественное и нестыдное? М-да… Можно ли было верить его словам? Но оставался ли у меня выбор?

– Вот, порядок. Тебе как, нормально?

Грязь уже начала твердеть. Я разлепил веки не без труда. Рот тоже не хотел двигаться, особенно когда я рассмеялся.

– Дай тебе так намажу, – сказал я, зачерпывая грязь. И почему стоять рядом с ним и легонько намазывать ему грязью лицо оказалось таким волнующим делом? Я мазал и трепетал, но с этой дрожью мое тело стало возвращаться к норме. Я посмотрел вниз.

Реакция началась у него. Вау.

Она меня побила. Дюйма на два*. Так нечестно!

– Хорош, – сказал я. – Можешь открыть глаза?

Ему это тоже далось не без труда. Мы выбрались на берег. Он помазал себя внизу, поэтому я сделал то же. А вот бы… нет, даже не думай.

Молодежь еще не вернулась на берег, поэтому мы вошли в лес в том же месте и постояли, прислушиваясь. Ничего, кроме пения птиц.

– Куда они делись?

– Кто их знает, – ответил он шепотом. – Может, он повел их к вашей лодке?

– Это мысль. Проверим.

В основном он шел за мной. Было странно идти и знать, что человек, которого я сам бы хотел рассмотреть получше,
идет за моим голым, хотя и залепленным грязью задом. Я изо всех сил держался, как ни в чем не бывало, и только надеялся, что там у меня не костляво и не студенисто.

Когда мы приблизились к северному берегу, стали слышны голоса. Слой быстро засыхающей грязи работал теплоизолятором, да и день уже стал жарким. Полоски нашего покрытия стали отваливаться, а лоб у меня по самоощущению уже смыл с себя все сам, так я здоров вспотел. Марк тоже услышал крики и смех и поровнялся со мной. Его маскировка плыла не меньше моей, пот тек ручейками по лицу, розовое на черном. С темными глазами вид получался решительно демонический.

Мы подкрались как индейцы поближе к крикам, держась опушки. Теперь он шел впереди, а я иногда ловил проблеск розового когда его ягодицы разделялись сверху или снизу. Было слишком жарко, чтобы мое тело отреагировало. Я испытал странный соблазн потрогать, но устоял.

Наконец он остановился, когда грязь уже чуть не протерла нам кожу, и мы выглянули. Опять салочки! Зрелище было очень милое: два маленьких мальчика и девочка гоняют голышом, веселые и с полным бесстыдством. Я чуть не предложил уйти, оставив их в покое, или просто посмотреть, но он оглянулся, улыбнулся, качнул головой в сторону берега и одним прыжком выскочил из засады. Я побежал следом, хотя и с меньшим энтузиазмом.

Вообще-то вид двух черных как смоль фигур, бегущих на вас, если вы еще маленький и ничего такого не ждете, действует довольно устрашающее.

Один из участников салочек завопил, другой вздрогнул, но потом стоял спокойно, узнав грим. А вот третий, юный Билли, меня поразил.

Он быстро заслонил сестру спиной и встал, сжав кулаки, как телохранитель. Мы затормозили, подняв фонтан песка, футах в шести* от него.

– Чего вам надо? Вы напугали мою сестру. – Голос немного дрожал, но взгляд был, как пишут в старых книгах, неустрашим. Я был потрясен. Марк, по-моему, тоже. Роуз шмыгала носом где-то сзади.

Телохранитель посмотрел на нас внимательнее, и в его взгляде появилось подозрение.

– Марк? Это ты? Я вижу по глазам, что это ты.

– Да, я.

– Я так и знал! – закричал Джеймс. – Мартин меня уже так пугал. Сначало страшно, но когда узнаешь, начинаешь узнавать.

Я с некоторым трудом уловил его мысль.

Марк подошел к Роуз, которая продолжала всхлипывать.

– Не глупи, Роуз. Это же я. Мы просто пошутили.

– Вы меня напугали.

– Мы просто дурачились. Не глупи. Посмотри, это грязь. Она смоется. Вообще-то она уже колется, и я хочу смыть все прямо сейчас. Мартин, ты как?

– Я точно иду. Края скоро начнут резаться, довольно больно.

– Так вам и надо.

– Роуз, прости. А правда Билли тебя хорошо защищал?

– Не зна-аю.

Марк сжал плечо своего брата. Мальчик улыбнулся.

Отмывание грязи оказалось таким же трудоемким делом, как в прошлый раз. Было весело помогать другу другу, хотя отрывание прилипших кусков требовало усилий и вместо интересных реакций
вызывало возгласы: «Ой, больно же!» (Это когда один из нас начинал соскребать с другого особо прочно приклеившуюся нашлепку. Мировой, скажу вам, способ получше узнать друг друга.)

Мы вернулись одной компанией на другой берег, где остальные уже снова купались.

На этот раз вместе со всеми родителями. Мы присоединились. Я уже и думать забыл, что должен стесняться наготы.

Когда мы наконец опять расположились посохнуть на солнышке, опять уже слишком жарком, со мной заговорил Ральф, практически в первый раз.

– Ты помнишь, что говорил про спасение утопающих?

– Э-э… да.

– Поучишь нас?

Я подумал.

– Вообще-то мне бы хотелось еще походить под парусом, и я обещал Джеймсу брать его с собой…

– Я тоже хочу.

– Сначала научись плавать! Тебе пока нельзя заплывать на глубину.

Он расстроился. Потом его осенило:

– А я буду утопающим.

– Ну, утопающим у тебя получится. Это довольно утомительно, и мы сможем тренироваться не больше двух часов в день. Я могу показать вам, а потом вы потренируетесь друг на друге.

– Ага… потом научим Ханну, а потом маму с папой.

Те засмеялись.

– Боюсь, нас вам будет буксировать нелегко, – сказала его мать. – Мы будем потяжелее.

– Отчего ж, – сказал я серьезно. – Нас учили спасать кого угодно. Когда человек в воде, вес уже не так важен. Главное уговорить его лежать спокойно и суметь сдвинуть с места. А дальше все то же самое.

Доктор посмотрел на меня задумчиво.

– А ты, похоже, знаешь, о чем говоришь?

– Нас хорошо учили… сэр.

Он рассмеялся:

– Тогда мы согласны, если вы захотите. Если вы приедете сюда завтра, скажем, в десять часов, мы привезем Ральфа и Марка, вы пару часов потренируете их, и Джеймса привлечете как жертву утопления, если он захочет.

Жертва с готовностью закивала.

– А потом можете поплыть к нам на большой остров. У нас там есть всякая всячина: настольный теннис, волейбол, спортивные луки, подводные маски с дыхательными трубками. Мы запишем вас как наших гостей, и вам все выдадут. Вы ведь освоились ходить рядом с нами без всего, значит лишние несколько человек в том же виде ничего не изменят, так? Соглашайтесь!

У меня вызывала сомнения та часть, которая относилась к нескольким лишним людям. Но звучало заманчиво. Мне нравился настольный теннис, а нырять с маской и трубкой – тоже, наверно, весело.

– Нам надо спросить у родителей. Но сюда-то мы обязательно приплывем, к десяти, завтра.

– Договорились. Я, конечно, не знаю, каковы взгляды ваших родителей на натуристов. Но если они хотят с нами познакомиться – в одетом виде! – вы нам завтра скажете, и мы устроим встречу в субботу. В субботу удобнее, потому что это пересменка, и мало народу. А новички обычно немного стесняются ходить без всего, так что если вы будете смущаться, то будете не одни.

Я еще не решил для себя. Но кивнул.

День стал еще жарче, хотя казалось, что жарче уже некуда.

Мы сновали в воду и из воды, как локти скрипачей.

Наконец я вымотался и спросил, сколько времени.

– Пять часов.

– Простите, но нам, кажется, пора. У меня такое чувство, как будто я весь сгорел.

– Очень может быть, – сказал доктор. – Я бы на твоем месте прикрыл хотя бы плечи по дороге обратно. Приятно было с вами познакомиться, обязательно приезжайте завтра, если не будет дождя.

– Спасибо, что вылечили мой порез, – пропищал Джеймс.

– И за гостеприимство, – добавил я.

Они рассмеялись и произнесли положенные вежливости. Мы собрались.

– До завтра!

– Я провожу вас до того берега, – сказал Марк. У меня скакнуло сердце. Мне хотелось пообщаться с ним подольше.

– И я, – сказала Роуз, посмотрела на Джеймса, и Джеймс покраснел.

Мы болтали ни о чем всю дорогу через лес. Выйдя на берег, я остановился и развернул одежду.

– Извините, но нам надо одеться сейчас, а то под парусом как-то не этого.

– Ничего. Мы не против.

Они с интересом следили за нашими сборами, потом помогли спихнуть лодку на воду. Я оттолкнулся веслом, мы медленно отплыли и поставили парус. Они стояли на краю воды и махали нам: голый дикарь мужского пола и его маленькая подружка, – и ушли, только когда мы отплыли за пределы слышимости их криков.

К главам 3-4       К главам 7-8