Глава 9

Интересно, что он такое хочет мне показать?

Что так не терпится? Кстати, я посмотрел и увидел, что у Марка удлиннился вилли. Ну, со мной тоже бывает, только не в замерзшем мокром виде – тогда все наоборот, я делаюсь как пятилетка.

Мы выскользнули обратно под дождь. Хлестало просто невозможно. Бывает, видишь дождь в кино и понимаешь, что поливают из шланга, потому что в жизни так не бывает. Вот это самое сейчас было – бр-р-р – взаправду. Но что странно…

В эти каникулы я прямо делаю одно открытие за другим. На очередное открытие я набрел по дороге от домика Роуз до домика Марка. Мы были одни в целом мире. Штормовом, холодном, негостеприимном. А на меня накатил восторг. Я был заодно со стихией! Никого лишнего рядом, ничего лишнего на мне. Только мы с Марком, два диких человеческих детеныша, и полновластное, ничем не стесненное ненастье. Я остановился на открытом месте. Марк сразу почувствовал и тоже остановился.

– Что случилось? – прокричал он сквозь ветер.

– Ничего. Смотри, какая буря! И никого, кроме нас… в целом мире… – закончил я сконфуженно, почувствовав себя полным идиотом.

Марк выслушал меня подозрительно, но потом расцвел, подошел и посмотрел мне прямо в глаза.

– Никого, кроме нас, в целом мире… И никто нам ничего не скажет. Брошены на милость стихий. Можем только согревать друг друга своим теплом.

От таких речей я совсем разыгрался. Я исполнил бы магический танец в честь богов дождя, если бы умел. Потому что в тот момент мне море было по колено! Нам обоим море было по колено; Марк был со мной на все сто.

– А как звери согревают друг друга? – спросил он вдруг.

– Не знаю. Забиваются под кусток и жмутся друг к дружке.

– А мы?

– Чем мы хуже? Мы такие же дикие.

– Ну что, под кусток?

– Давай.

Он стиснул мое плечо, потом обнял за плечи. Я сделал то же. И двое диких зверенышей отправились к кустам на краю пустыря. Кусты оказались густые, но мы протиснулись. В самой гуще дождя не было – только туманная морось и отдельные сбросы. Посреди кустов нашелся свободный участок, усыпанный сухими ветками и прошлогодней листвой.

– Так, под кусток забились, – сказал Марк, и я улыбнулся ему, принимая игру.

Он опустился на колени и увлек меня за собой. Я уже не удивился, что у него полная эрекция, потому что у меня было то же самое.
Мы дружно отпустили друг друга и принялись разгребать ветки и листья на маленьком – размером с мальчика – свободном участке, окружая его невысокой плотиной. Под этим слоем обнаружилась сухая земля.

Когда все было готово, Марк лег спиной на кочку, и я лег рядом. Он опять смотрел мне прямо в глаза, и я опять не мог оторваться от его взгляда. Не знаю, сколько мы так пролежали, время для нас застыло. А потом Марк осторожно положил руку мне на плечо, но не стиснул, как в прошлый раз, а просто оставил лежать там. Я сделал то же самое. Мне показалось, что он слишком далеко, и я придвинулся поближе.

Наши колени соприкоснулись. Наши руки оказались согнуты в локтях. Мое лицо оказалось в одном футе* от его лица, и я ощутил дыхание Марка, такое же учащенное, как у меня.

– Будем жаться друг к дружке? – прошептал я тихо, чтобы не разбить чары.

Он невнятно простонал, и не успел я глазом моргнуть, как он пододвинулся, обнял меня за плечи, как я обнимал Джеймса в постели, а другой рукой попросился ко мне под шею. Я пустил ее и сделал все то же самое. В общем, не успел я опомниться, как наши тела соприкоснулись всем чем можно: ступнями, икрами, бедрами; грудью, животом… ну, и, само собой, его твердый-претвердый вилли прижался к моему. Марк стал незаметно шевелить бедрами, вовлекая в это движение и меня.
Его лицо… точнее, его нос был не дальше дюйма* от моего, и мы все еще смотрели друг другу в глаза.

Только-только я успел пережить новое ощущение – необычную свободу и единство со стихиями. И вот, пожалуйста, меня уже захватило еще одно, такое же неизведанное – тесное-претесное единство с другим человеком. У меня было такое чувство, что наш обмен неуловимыми движениями кончится полным слиянием тел, после которого мы все поймем друг о друге и станем одним человеком. Это было дико и нежно, невероятно и естественно, прекрасно и страшно.

И когда исчез последнию дюйм между нашими лицами, наши носы обогнули друг друга, и наши губы соприкоснулись. Мне как-то не пришло в голову, что тем самым я целуюсь с мальчиком. Марк провел губами по моим губам, а его руки побежали по моей спине. Я позволил своим рукам сделать то же, частью поражаясь собственной наглости, но другой частью чувствуя, что я абсолютно прав.

И так мы терлись, терлись телом о тело, и не отпускали друг друга, пока он вдруг не издал недовольный возглас. Мои глаза распахнулись от обиды, что Марк остановился, и снова заглянули в его. А Марк пошарил рукой под задницей и вытащил ветку, которая забралась под него и впилась в позвоночник.

Я глубоко вздохнул и послал Марку умоляющий взгляд – чтобы продолжать и не останавливаться. И мы снова оперлись о локти, глядя друг другу глаза в глаза, лишь иногда отрываясь на другую часть лица или тела, чтобы проверить, как там.

Но разъединившись, мы сразу начали мерзнуть, и Марк заметил, что у меня стучат зубы. Он быстро наклонился, поцеловал меня в рот, а потом встал и помог мне подняться.

– Идем в тепло, – бросил он и полез через заросли обратно под дождь, который немного стих.

Мы оба перепачкались.

От нашей мокрой кожи и дружной возни земля размокла, и слякоть налипла у Марка на левом бедре, ягодице и плече, а у меня на всем на том же на правом. Еще я измазал волосы. Я шел за Марком, и передо мной вышагивал его зад, поджарый такой, только чумазый. И мои мысли снова побежали сразу по двум дорожкам. Нормальный Мартин поражался, во что я влип, зачем позволил себе путаться с мальчиком, и что обо мне могут подумать. Недавно прорезавшийся Мартин пребывал в блаженном трансе, не желал знать, что это было, ждал какого-то продолжения и не собирался уклоняться.

Мы нашли домик Марка, вошли и встали, капая и радуясь комнатному теплу.

– В душ, – объявил Марк, не спрашивая, а констатируя факт.

Мы оба прошли к крошечной душевой, и я не задумываясь втиснулся вслед за Марком – так меня Джеймс перевоспитал, – но Марк удивился и обрадовался:

– Как хорошо, что ты присоединился.

Я только улыбнулся. Мы снова уставились друг на друга. Как будто старались запомнить мельчайшие черточки физиономий друг друга. Наконец он оторвался и занялся вентилями.

Ну и, конечно, первая струя оказалась ледяной, и чары разрушились. Мы с криком отпрянули в разные стороны, потом дружно расхохотались. Марк отрегулировал температуру и вдруг спросил:

– Не знаешь, во сколько мы пришли?

– Нет. Не посмотрел.

– И я. Подожди, я мигом.

Он выскочил, как был, мокрый, и через секунду вернулся с озабоченным видом.

– Полшестого.

– ЧТО?

– Мы гуляли часа два.

– Что о нас подумают.

Он помолчал, потом ответил:

– Знаешь, пока ты здесь, мне плевать. – И снова замолчал. На этот раз заговорил я:

– Давай все-таки вернемся к остальным. В конце концов, у нас целая ночь впереди.

Сказав это, я сообразил, что понятия не имею, что нам делать целую ночь, но на Марка мои слова произвели просто ошеломляющее впечатление.

– Так ты… Ты, значит… Ну, в смысле… Ты уже делал это?

– Нет. А ты о чем?

– Да так. Просто, я смотрю, тебе не терпится.

Я только поднял брови. Я действительно не знал, о чем он говорит. В уголке моего сознания собрались тучи. Что от меня ожидалось? Он что, подумал, что я… Я что-то не то сказал?

– Я только хотел сказать, что у нас еще будет время наедине, больше ничего, – сказал я, безнадежно запутавшись.

Его лицо смягчилось.

– Согласен. И мы можем пораньше уйти спать.
– При этих словах мой вилли, утративший перпендикулярность под холодным дождем и душем, ни с того ни с сего решил снова вытянуть шею. Он непредсказуем.
Марк вернулся в душ.

Из-за того, что он фактически обвинил меня в нетерпеливости (не став уточнять, чем, по его мнению, мне не терпится заняться), я не предложил помыть друг друга, как мылись мы с Джеймсом. Хотя мне и хотелось помылить Марку спину, до попы, и бока, до бедер, да и, чем черт не шутит, его изящный вилли. Мой в этот момент уже уставился в потолок. Его, впрочем, тоже.

Но я начал намыливаться сам, чтобы Марк не думал про меня, что мне так уж не терпится, и он, помешкав, начал делать то же. В таком тесном душе неизбежны были контакты, по большей части на хорошей скорости и весьма болезненные. Когда мы стали чище, Марк замялся.

– Проверишь мне спину? – попросил он.

– Повернись. У тебя грязь на заду сбоку.

– Где?

– Показать? – Я не хотел показаться «настырным», как выразилась бы моя мать, хотя она имела в виду другой пол.

– Да, пожалуйста.

Я осторожно коснулся рукой его левой ягодицы, на почтительном расстоянии от ложбинки.

– Можешь отмыть?

Отчего ж. Но не более того. Я помыл в объявленной точке и остановился. Он помолчал.

– Все?

– М-м. Да. Посмотришь мою спину?

– Давай, – сказал Марк нарочито небрежным тоном. И тоже усмотрел у меня грязный участок, только прямо посреди задницы, между самыми мягкими местами. Меня покоробили пальцы, забравшиеся в такие интимные глубины; мне не было противно, просто неловко. Марк закончил, осмотрел меня критическим взором и вышел из кабинки. Он нашел для меня полотенце, и мы молча вытерлись и вышли на улицу.

Дождь перестал, однако ветер не улегся, и наши голые тела мерзли.

Я по-прежнему не понимал, что я такого сказал, из-за чего мы притормозили. Но теперь между нами был барьер, и раз Марк молчал, я не мог спросить.

Остальные уже беспокоились, куда мы пропали. Доктор Роджерс собирался идти на поиски.

– Мы просто заболтались, – сказал Марк небрежно. – А еще мылись в душе, а еще немножко прогулялись. Так здорово – постоять посреди бури. Но пришлось снова идти в душ, чтобы согреться.

Я кивнул, поддакивая. Мне показалось, или правда доктор посмотрел на сына подозрительно?

Мы поиграли в настольные игры, поели, а потом был турнир по настольному теннису. Это единственная игра с мячом, которая мне дается, и я жаждал победы, забыв, что я здесь в гостях. Джеймс раньше не играл, и его повели учиться, к огромной его радости.

Мои противники, если честно, оказались так себе. Я быстро расправился с ними и остался в своей возрастной группе с Марком и еще несколькими, которые все-таки знали, с какого конца держат ракетку.

Я выиграл у Марка, удивив сам себя и обрадовав моих новых друзей, кроме самого Марка. А потом обрадовал Марка, когда обыграл всех остальных в своей лиге.

Не сказать, чтобы я победил с разгромным счетом, но мне все-таки предложили встретиться с победителем следующей возрастной группы.

Я сделал, что мог.

В общем, это была увлекательная игра.

Честно говоря, мне правильнее было бы сыграть не с победителем, а с кем-нибудь, кто выбыл раньше.

Я не то что не успевал, я не дотягивался.

Наконец я заметил, как Марк зевает в мою сторону, и довольно быстро догадалася, что надо сделать то же самое. Я пробормотал, что устал после напряженного дня, и попросил разрешения лечь пораньше. Джеймс удивился, но я был не в настроении отвлекаться на него. Мы простились с почти неприличной краткостью.

Сегодня был день важных открытий, и я предчувствовал, что они еще не кончились. Правда, я крайне смутно представлял себе, чего жду. Ну, я понимал, что мне нравится быть с ровесником, нравится, что его можно потрогать, нравится до боли острое телесное ощущение. Я знал, что все как-то связано с моим вилли, который был напряжен, как никогда – от одной мысли, что, оставшись вдвоем, мы возобновим занятия, я начал реагировать еще по пути к выходу.

И я дрожал на промозглом воздухе после дождя. Никто не брал с собой курток, потому что до сегодняшнего дня царило теплое лето.

Не став повторять недавнее безумство, мы с Марком быстренько пересекли заросший травой пустырь, за которым стояли маленькие домики, включая домик Марка.

Он пропустил меня вперед, закрыл дверь и повернулся ко мне.

Мы оба дрожали всем телом, и это дрожание было заметнее обычного. Он прыснул, я невольно отозвался. От холода и нетерпения на нас напало легкомыслие, и скоро мы с Марком угорали, как маленькие.

Мы никак не могли остановиться. Мы насилу доковыляли до кровати, чтобы дать отдых перетруженным мышцам живота. Я оказался головой у Марка на талии, и, пока он приходил в себя, улучил момент для близкого осмотра драгоценных жемчужин этой устрицы. И для изучения запаха: Марк пах дождем, природной телесной смазкой и еще чем-то неуловимым… в общем, он пах Марком. Я лежал и думал, что это прекраснейшее мгновение в моей жизни. Всхлипы смеха прекратились, и Марк затих, не мешая мне смотреть. В такт моему дыханию, которое было несколько чаще и глубже обычного, чуть подрагивали вьющиеся волосики в пушистой полоске над тем местом, на которое я уставился, где мальчишеский и мужской орган начал вытягиваться вдоль влажного бедра, а потом принялся медленно, отзываясь на биение сердца Марка, подниматься ко мне, пока в конце концов не сориентировался почти параллельно телу.

Целую вечность Марк не мешал мне впитывать его зрением и обонянием. И все это время эта чудесная его часть пульсировала перед самым моим носом.
А потом тишину нарушил робкий, нежный, умоляющий голос.

– А ты не хочешь… ну, это… потрогать там, куда ты смотришь?

От неожиданности я подскочил и развернулся. Я думал, Марк уснул или еще не пришел в себя после приступа смеха. Мне в голову не приходило, что он наблюдает за наблюдателем.

А потом я застенчиво протянул руку… но не знал, что ей делать!

Очень осторожно я вытянул палец и погладил сбоку. При первом моем прикосновении Марк дернулся, и я сразу испугался, что сделал что-то не то.

Мое сердце тоже дернулось. Передо мной был мой ровесник, друг, товарищ, наперсник по тайной прогулке под ливнем и тайному убежищу в кустах. И я впервые притронулся к самой интимной его части. Вдруг я оттолкнул его – мальчика, который сделал меня своим другом, хотя ко мне никто никогда не набивался в друзья, мальчика, который стал моим любимым другом… Стоп, что это я! В каком смысле «любимым»? Я же не гей! У нас просто такая дружба, искренняя близкая дружба, а девчонки и любовь – это когда я подрасту.

Марк встревожился:

– Ты не хочешь?

– Кто не хочет, я? – И я начал. Зайдя так далеко и убедившись, что Марк сам этого хочет, я никак не собирался упускать шанс приобщиться к максимальной искренности и близости. Кто тут не хочет? Я хочу, и еще как!

Я начал медленно гладить – одним пальцем; двумя; вверх-вниз; с обхватом. Марк начал тихонько скулить от моих нежностей, а я изучил каждый бугорок, каждый закоулочек этого красивого мальчишеского мужского достоинства. Интересно, можно мне пощупать ниже – где этот кожаный кошелечек с таким то-оненьким рубчиком посередине оттягивают два милых овала. Скажем, если одна рука будет продолжать, как сейчас, можно мне другой рукой осторожно погладить, легонько-легонько…

Когда я прикоснулся к одному из овалов,
Марк всхлипнул и задышал чаще. А меня так очаровала гладкость этих шариков, их ощутимый объем в моей ладони, их нежность меж моих благоговейных пальцев, что
у меня слезы на глазах выступили, в душе поднялось совершенно невообразимое смятение, и я понимал только одно: все мои чувства проистекают из нашей тесной дружбы, абсолютного доверия между нами и – раз уж нет другого слова – любви.

А потом до меня донесся его прерывающийся голос.

Я понял, что увлекся, и с виноватым видом обернулся к лицу Марка, оторвавшись от ласок.

У него было такое лицо… не знаю, какое! Как у безмятежного ангела? Как у утешенного младенца? А можно так сказать: на его лице было написано наслаждение? Спутанные волосы, еще влажные, гладкий лоб, полузакрытые глаза, чуть заметная улыбка, как у Моны Лизы, и ни морщинки, ни тени, одна умиротворенность в каждой черточке.

Я не мог оторвать глаз от этого лица, а он снова заговорил, так нежно, так ласково, с таким блаженством в голосе, что мое сердце запылало.

– А можно мне тоже дадут посмотреть – и поиграть?

Целую секунду я соображал, о чем это он. В следующую секунду меня разодрали сомнения. Как могу я – я! – позволить ему – ЕМУ! – посмотреть на меня вблизи? На мой ничтожный вилли! И как смогу я вынести прикосновения пальцев, если они позволят себе то, что мои делали с Марком?

Но как я мог отказать?

Я растянулся на кровати параллельно Марку и испытал приступ паники, когда самые скромные части моего тела впервые оказались у него перед глазами. Я смотрел, как Марк смотрит на меня вплотную, как недавно сам смотрел на Марка. А когда его рука потянулась ко мне – у меня, конечно, была эрекция, –
я буквально затрепетал. И точно также, как тогда Марк, дернулся в момент касания.

От щекотки. Хотя не совсем… Как называется ощущение, когда щекотка превращается в пронзительное, острое наслаждение, хотя при этом все равно щекотно?

Но я еще плохо объяснил, что со мной творилось. Потому что щекотку я и сам себе устраивал каждую ночь, при проверке и измерении. Но сейчас меня коснулся другой человек, и важно, этот человек хотел меня коснуться, и что я очень хотел, чтобы он коснулся.

А дальше Марк сделал нечто потрясающее и до слез трогательное.

Он прикоснулся ко мне ртом, к той территории, куда я до этих каникул не допускал не то что чужих прикосновений, но даже взглядов. А Марк коснулся и поцеловал.

Ну я обалдел!

Голова Марка повернулась в сторону моего лица и только улыбнулась. Я был так ошеломлен, что ничего не сказал, ничего не изобразил на лице и вообще ничего не сделал.

– Да ладно, – прошептал он. – Не верь, что он гадкий. Он милый; потом, ты мне нравишься. Очень.

Я промолчал. Но мой взгляд упал на его. На аналог моего у Марка. Куда более внушительный аналог, над которым вились куда более существенные волосики, и под которым выступали куда более выпуклые шарики.

Смогу ли я? Каков он на вкус?
Хочется ли мне этого? Я услышал, как мое дыхание свистит в горле, перехваченном от страха и волнения. Но мне так хотелось любым способом слиться с Марком, доказать, что мы настоящие взрослые друзья, у которых все общее.

Я коснулся губами. Оно отдернулось. Мои губы догнали и поцеловали, и не раз, а покрыли жадными поцелуями, не столько интересуясь ощущением, сколько доказывая свою способность на взрослые поступки. А что если я обхвачу губами кончик? А вдруг Марк потеряет контроль и написает мне в рот? Нет, он этого не сделает, ведь я ему доверяю.

Я склонил голову поближе. Мне показалось, что кончик влажный.

– Почему у тебя влажный?

– Так бывает, когда он твердеет, и когда думаешь… о любви. Это просто такая смазка.

– Не то, что ты обоссался?

– Нет. Все нормально.

– А вдруг я ее проглочу?

Он помолчал и спросил мечтательно:

– А ты хочешь?

– Не знаю.

– Она не ядовитая.

– Точно?

– Клянусь.

Как-то само собой мой язык прошелся туда-сюда, как недавно мои пальцы. Марк опять всхлипнул и откинул голову; мой был отпущен на свободу, хотя продолжал вздрагивать. Я наконец решился. Я снова нагнулся, открыл рот и обнял кончик. Я почувствовал, как мой язык коснулся чувствительного места, которое раньше было под защитной кожей, но обнажилось, когда мои губы потянули ее вниз. На язык попало немного жидкости: солоноватой и скользкой, как смазка – впрочем, Марк так и сказал. Он задышал чаще, и его короткие стоны почти слились.

Моя другая рука вернулась к его шарикам.
Я ужасно смущался. Но никакое смущение не могло удержать меня от умопомрачительно тесного контакта с другим человеком, с таким необыкновенным человеком. Я позволил своему языку бродить, где хочется, а мои губы все оттягивали и отпускали кожу, оттягивали и отпускали…
И тут я вдруг сообразил, что, грубо говоря, дрочу Марка ртом.
Эта мысль была столь нова для меня, что я остановился.

Со стороны изголовья раздался разочарованный стон.

А потом я почувствовал, как мою собственную эрекцию схватили, проглотили и облизали…
и если я недавно думал, что прекраснейший момент в моей жизни – это наслаждение видом, запахом и вкусом
Марка, то я ошибался. Физическое удовольствие от влажной мягкости, заточившей мою маленькую эрекцию,
оказалось почти невыносимым. Я всхлипывал и стонал одновременно, а Марк тихонько скулил. Теперь я понял, что я с ним делал, почему он издавал эти звуки.

Окрыленный этим знанием, мой язык пустился лизать и щекотать, как не знаю что, а губы вернулись к беспардонному стаскиванию и натягиванию безответной кожи, вверх и вниз, вверх и вниз. Где-то в моей нижней части Марк занимался тем же самым, жадно, нетерпеливо, и я вдруг почувствовал, что уже подступило. Только я и не думал проверять белое, в вихре восторгов это стало не главным делом. Десятым или сотым. У меня вырвался стон, тело напряглось, и по нему пробежала волна жестоких судорог, потом вторая, третья… Их было семь-восемь, а за ними пошли еще, но уже послабее – а мое тело все переживало свой первый оргазм в другом человеке. Наконец я затих – запыхавшийся, разгоряченный, потный, обессиленный, все еще с этим членом во рту. Поспешно выплюнув его,
я сосредоточился на задаче отдышаться и восстановить равновесие – не душевное, а просто равновесие, потому что я начал падать в обморок.

Так вот он какой, секс! И почему родители, учителя, священники и даже мои школьные друзья считают его постыдным? Это же чудеснейшая вещь на свете! Это лучшее событие моей жизни. И я должен стыдиться? Дудки!

– Мартин… Мартин… – Меня звали. Я потряс головой, чтобы вернуть мозги в рабочее состояние.

– Господи, я боялся, что ты отрубился.

Я увидел лицо Марка, взволнованное и восхищенное. Он уже выпустил меня из рта.
Он облизнул губы. И мне до боли захотелось, чтобы он был со мной, чтобы был частью меня. Мне удалось перевернуться и лечь рядом, и я обнял его, и наши губы слились в одно. Мне даже хотелось ощупать весь его рот, а не только губы, но пока я собирался с духом, язык Марка попросился ко мне, и я понял, что зря боялся. Мы целую вечность изучали друг друга, и я думал о том, что Марк только что сделал для меня.

Я почувствовал себя лучше и понял, что должен отдать Марку долг. И пока мы продолжали взаимное стоматологическое обследование, моя рука спустилась по телу Марка и вновь начала лапать запретную до недавнего времени зону. Справлюсь ли я, смогу ли сделать Марку, как умею делать себе? Ведь мне еще не приходилось делать это другому. Я начал медленно, осторожно, мягко. И Марк откинул голову. Моя другая рука спустилась вниз и стала лапать гладкие шарики, которые теперь подтянулись ближе к телу – эти две сливы в шелковом мешочке, уже знакомые моим пальцам. Я был не в силах сейчас, на привале после оргазма, работать языком и ртом. Но Марк задышал глубже, и когда я продолжил бодрее, опять начал постанывать.

А потом умолк, вздохнул еще глубже, и протяжный стон возвестил, что настал черед Марка. Белая струя, которую я столько времени мечтал увидеть у себя, выстрелила из тела Марка и приземлилась у него под подбородком, вторая попала в грудь, а остальные зачастили вниз по животу. Но моя рука не останавливалась, хотя на нее тоже попало, и она стала скользкой.

И только когда Марк поймал меня за запястье, я наконец замер.

Потом его дыхание вернулось к норме, и я посмотрел на дело рук своих. Оно было теплое, липкое и белое. И его было много. И оно было так сродни Марку, что я подумал, что вполне мог бы его проглотить – ведь он сказал, что оно не ядовитое. Но только не сейчас. Может, в следующий раз…

Мы целую вечность провалялись на кровати в объятиях друг у друга. В конце концов я осознал, что хотя моему переду тепло, задница у меня решительно мерзнет. Да и высыхающее дело рук моих, размазавшееся между нами, тоже создавало дискомфорт.

– Может, примем душ? – прошептал я.

– Замерз?

– Закоченел.

– Я не хотел… прерываться. Так хорошо было. Так чудесно. С тобой.

– Мне тоже понравилось. Очень. И ты. Очень.

Марк улыбнулся мне, и я опять не мог оторваться от его глаз. Какой же он славный! Такой друг, такой товарищ, такой замечательный, и не только по части физических игр…

Мы разлепились, не без труда и не без боли, и пошли в душ. К удивлению Марка, я не дал ему намылиться, а вместо этого начал намыливать его сам. На половине работы у него снова стало твердо, и я помыл это место с особым тщанием. В заключение я помыл Марку ноги и вновь поднялся до верхней части бедер. Для этого я встал на колени, и снова у меня перед глазами красовался гордый эрегированный необрезанный пенис и полновесные тестикулы. И снова мне захотелось поиграть с ним, как с леденцом, и снова Марк всхлипнул, когда сладкое утолщение на кончике исчезло у меня во рту и было обласкано языком.
И мы могли продолжать это занятие долго, пока у меня хватало сил, но тут раздался стук в дверь.

– Оставайся здесь, – шепнул Марк, когда я поперхнулся и с кашлем вытолкнул его эрекцию.

Выходя из душевой кабинки, он схватил полотенце и попытался обернуть его вокруг себя, но решил, что маскировки не получится (оно отказывалось висеть ровно), и в итоге, подойдя к двери, просто стал вытираться, держа его перед собой. Я развернулся к двери попой, потому что мое тело выдавало меня с головой ничуть не меньше. Я притворился, что моюсь.

– Еще не спите? – Это был его отец. – А кто жаловался, что устал?

– Сейчас, пап. Помоемся и ляжем.

– Все нормально? Мартин, ты как?

– Да, сэр, спасибо, все хорошо.

– Спокойной ночи вам обоим.

– Спокойной ночи, – ответили мы хором. Он ушел.

– Чуть не попались, – сказал я, когда Марк вернулся в душ. Когда полотенце было отброшено, я не удивился, что его напряг сильно убавился. Как и мой.

Мы молча вытерлись, также молча подошли к кровати и молча легли. Вместе. Нагие. Не ведая стыда. Рядом. Под одеялом в долгожданном тепле.

– Марк…

– М-м?

– Ты часто это делал? С другими?

– Нет. Только раз, с парнем из школы. Он показал мне, как начать, а потом как сделать еще лучше. Но с тех пор ни разу.

– И хорошо.

Пауза.

– Марк…

– М-м?

– Давай еще?

– Давай не сегодня. Я жутко устал. А ты?

– Да, только… вдруг другого случая не будет?

– Почему?

– Не знаю.

– Не будет, так сами устроим.

– Завтра?

– Например.

– Утром?

– Например.

– А можно я тебя обниму?

Сам не знаю, как решился сказать такое. Он тоже поразился, и это было слышно в его «Да».

Мы оба лежали на боку, лицом друг к другу. Я осторожно обнял Марка за плечо, и он сделал то же самое. Я помню, как посмотрел ему в глаза и почувствовал на лице его дыхание, как вздохнул счастливо, не слишком понимая, отчего. Я решил, что притворюсь спящим, а попозже проверю, вдруг он согласиться поддержать игру.

Следующее, что я помню, – дневной свет. Кто-то молотил в дверь. Мы с Марком все еще лежали лицом друг к другу, обнявшись, и за мгновение до испуга я заметил, что он начал мне улыбаться.

Глава 10

Мы, конечно, отстранились, прежде чем вошли Билли и Джеймс. Но мы зря волновались. Они бросились к нам и навалились, сорвав одеяло. В следующую секунду их голые тела покрыли наши, и нас с Марком немилосердно защекотали.

Мы дали бой, и в итоге все так употели, что вместе отправились под общий славный душ. Никого не смущала разница в возрасте, и никого не смущала чья бы то ни было эрекция; кто где обнаруживал рядом участок кожи, тот там и мыл. Марк задал тон, помыв вилли своему брату; тогда я помыл Джеймсу, потом Марку, а потом для справедливости и Билли, а в итоге, если не ошибаюсь, каждый помыл каждому.

Наконец мы утихомирились, вытерлись и начали разговаривать членораздельно.

– Я сказал Билли, что мы мылись вместе в душе, – сказал Джеймс, – и он сказал, что Марк мылся с ним. Тогда мы решили разбудить вас и помыться все со всеми. Правда, здорово!

Здорово-то оно здорово. Но нам с Марком вдвоем было бы еще лучше.

Мы пришли на завтрак рано и посидели в ожидании остальных.

– Надо сегодня же вернуть вас обратно, – сказал доктор. – Ваши родители, наверно, волнуются. А нам все равно сегодня надо на материк, нанести визит родственникам. И Камероны тоже, по-моему, собирались в деревню.

Ну вот, ведь это ж надо! У Марка тоже вытянулось лицо.

– А. Понятно, – насилу выговорил я.

Случилось так, что мы с Марком больше ни на минуту не оставались одни. Вдруг оказалось, что мы с Джеймсом уже облачены в одежду, а две семьи машут нам с пристани. Я весь дрожал. Не знаю, почему. Но я думал только о том, когда снова попаду к ним. И к Марку. Я сделал столько ошибок, что Джеймс попросил у меня руль. Я отдал. Джеймс правил всю дорогу до деревни, а я как автомат выполнял его команды: «Пово-рот!»

– Теперь ты, – сказал он, когда мы вошли в сутолку лодок у деревни, и я молча подчинился.

В отеле выяснилось, что мои родители ушли, но оставили для меня записку у родителей Джеймса, которые не ушли. Он получил поцелуй, я получил записку, выражавшую те же чувства, и был осыпан благодарностями от его родителей за проявленную ответственность и заботу. Я отреагировал как обычно.

Они взяли с собой Джеймса в деревню за покупками, и я остался неприкаянным. Я пошел в свой номер и просто полежал, жалея, что я не с ними… Я был не в настроении устраивать себе тест. Я чувствовал пустоту – не в смысле пустоты в животе, а просто ничего не хотелось, и на душе было как-то так… Пусто. И меня немного мутило.

Я проснулся, когда дверь открылась и вошел папа.

– Привет. – Он присел на кровать и посмотрел на меня. – Грустишь?

Я кивнул.

– Бывает, особенно после походов. Неплохо провели время, а?

– Да. С ними весело. Особенно с Марком.

– Я заметил, что вы подружились. Хороший парень, да и все они милые.

– Угу.

– Вы еще встретитесь?

– Да. То есть я надеюсь. Но не сегодня. Оба семейства в отъезде.

– А. Может, для разнообразия прогуляешься с нами? Мы идем в крепость.

– Пап, я там уже был.

– Да, но тогда не было сражающихся рыцарей, прекрасных дев и увеселительного парка.

– Да, действительно.

– Эвансы идут с нами.

– Ладно, согласен.

– Вот и хорошо. Кстати, сейчас время ленча.

Я только теперь понял, что проголодался.

День прошел весело. Я развеялся, Джеймс был неотразим, как всегда. Мне удалось забыть обо всем, кроме Марка, и даже Марк занял более логичное место. Мы ведь еще встретимся, так?

Мы с Джеймсом, как всегда, принимали вечерний душ вместе.

– Билли сказал, что Марк больше тебя.

– Он же старше.

– Ага. Вот здесь больше. – Он похлопал мой вилли – хорошо хоть осторожно. Я отшатнулся.

– Я же сказал, Марк старше.

– И он стреляет спанком.

– КАК?

– Он делает спанк при онанизме. А твой нет?

Я только молча посмотрел на него, и вода набежала мне в открытый рот.

– Это тебе тоже Билли сказал? – спросил я, отплевываясь.

– Ну да. Он тоже онанирует. Он говорит, что это приятно. Он и меня уговорил, только ничего не получилось.

Я снова онемел. Беда в том, что мой вилли решил возместить нехватку красноречия.

– Может, мне надо еще раз попробовать?

– А откуда Билли знает про Марка?

– Да он его каждый вечер видит. В душе, в ванне.

– И Марк все продемонстрировал Билли?

– Да. А Билли мне. Он здорово прибалдел. Но у него не получилось спанка. Он сказал, что надо подрасти.

– Ну и ну.

– А продемонстрировать тебе?

– Не надо.

– Тебе не интересно?

– Я и так знаю.

– А почему мне не рассказал?

– Я… э… Я не знал, что тебе интересно.

– Мы с Билли делали на пару. Давай с тобой на пару?

– Я… э…

– Это очень просто. Смотри.

Ни мало не смущаясь, он взял себя за пипиську и начал качать, как насос – сначала осторожно, пока не расцвела его маленькая эрекция, а потом вошел во вкус. Я только смотрел, не веря своим глазам.

– А ты чего? – заметил мою пассивность Джеймс. – Ждешь, что я тебе сделаю?

– Только не говори, что ты делал Билли.

– Ну да, на пробу. И он мне. Только оказалось неудобно, и мы поменялись обратно.

Джеймс опасливо протянул ко мне руку, сграбастал и попробовал потихоньку…

И что, скажите на милость, мне было делать? Позволить себя выдоить девятилетке? Самому подоить этого девятилетку – и не исключено, дать ему испытать ощущение впервые в жизни? Или сделать то, что полагается, то есть все прекратить?

– Нет, – сказал я слабым голосом. – Давай ты себе, а я себе.

– Ладно, – согласился он весело.

Я не стал спешить, потому что мне очень хотелось посмотреть, что будет, когда Джеймс доберется до пункта назначения. Я то и дело останавливался и сбивал ритм, чтобы оттянуть момент. Так продолжалось долго. Два раза я чувствовал, что у меня начинается, и приходилось совсем остановиться и заняться чем-нибудь другим, например, почесать задницу.

На второй остановке я заметил, что с Джеймсом что-то происходит. У него закрылись глаза, дыхание стало частым и глубоким, голова запрокинулась, спина выгнулась, на лице появилось сосредоточенное выражение. А потом он вдруг сказал: «Ой… А… А-а…», – колени у него подломились, спина выгнулась еще больше, и он бы упал вперед, если бы я не подхватил его под мышки и не опустил на пол душа. Судорог были немного, и они быстро прошли, но подействовали на Джеймса просто невероятно. Потом Джеймса стало отпускать – спина выпрямилась, подбородок вернулся на место. Еще минуту он полежал то ли без сознания, то ли в трансе, потом глаза открылись и медленно поднялись.

– Ой… Мартин. У меня получилось?

Если бы в этот момент кто-нибудь заговорил о Марке, я бы спросил: «А кто это?» Я снова почувствовал, что этот мальчик – моя ответственность, моя забота, моя радость, мой ученик. Мой ученик так хорошо справился с задачей, что не нуждался в поздравлениях. Мой мальчик, которого я люблю как отец. Хотя нет, такому отцы детей не учат. Тогда как кто? Брат? Старший брат? Что же это я раньше не додумался.

– Да, – сказал я. – Как нельзя лучше.

– Вау.

Его дыхание успокоилось, и он встал на нетвердых ногах.

– Хочу еще.

– Не получится до релаксации.

– Как это?

– Надо подождать не меньше часа, а до того не получится.

– Почему?

– Не знаю. Но не получится.

– А если попробовать?

– Ничего не выйдет.

– А. Ну теперь ты решишься?

– Я уже участвовал, когда ты упал.

– Ах да.

И я начал снова. Поскольку я только недавно остановился, чтобы пропустить Джеймса вперед и посмотреть, и поскольку я только что стал свидетелем братишкиного первого раза, я уложился в пару минут. И мне стало хорошо, как обычно, а еще меня ждал сюрприз, потому что мне на живот попало что-то теплое, не похожее на воду в душе. Как только меня немного отпустило, я посмотрел.

Вот оно, тут как тут.

Мое первое белое. «Спанк», как научили Джеймса.

Прямо у меня на глазах вытекло еще немного, образовало озеро на кончике моего вилли, а потом стекло вбок.

Я остановился, все стихло, и мое первое семя смыл душ.

– Вау, – сказал Джеймс во второй раз. – Это спанк?

– Да, – выговорил я.

– Ты не говорил, что у тебя тоже получается.

Джеймс только что поделился со мной своим важным этапом. Я не мог не отплатить тем же.

– Это в первый раз.

– Ты в первый раз онанировал?

– Нет, у меня в первый раз получился спанк.

– Вау. – Пауза. – Значит, у нас два первых раза. Один у тебя, и один у меня.

– Да. – Я улыбнулся ему, любя братика всем сердцем. – Да.

Мы вытерлись. Он оделся. Ушел спать. Я лег. Переполненный событиями последних двух ночей… включая два последних, которые произошли только что. Я так умилялся первому разу Джеймса, я получил такое удовольствие от моего первого раза с семенем. А еще был Марк…

Я спал крепко.

Само собой, Джеймс разбудил меня утром.

Дверь открылась тихо, но я проснулся, и не успел я опомниться, как он залез ко мне в постель, как обычно, абсолютно голый, и прижался своим замерзшим на лестнице телом к моему теплому, исторгнув из меня протест.

– Я думал, ты мне обрадуешься.

– Ты замерз.

– Сейчас согреюсь.

– Ты меня заморозил.

– Ты тоже сейчас согреешься.

Само собой, утренняя твердость была при мне, и тут уж я ничего не мог поделать. То есть мог, но момент был неподходящий.

Джеймс лежал, греясь. Я подумал о нас с ним прошлой ночью, и о нас с Марком позавчера, и задумался, что я себе думаю. Когда же я найду девчонку, которая привлечет меня, или которую привлеку я?

Само собой, мы снова отправились на острова. Я попробовал отпроситься у родителей с ночевкой, но они заартачились.

Я спец по работе с родителями. Сначала надо попросить и не настаивать. На следующий день надо попросить еще раз, и канючить до последнего. И если результат не изменится, так тому и быть. Ничего не попишешь, придется делать без спроса.

Мы высадились на нашем острове, послонялись – в голом виде, конечно, – а их все не было.

– Может, мы сами к ним поплывем? – спросил Джеймс с надеждой.

– А вдруг они нас не ждут.

– Почему?

– Не знаю. Может, они вообще в отъезде.

Мы следили за морем, и не только поджидая их лодку, но и чтобы нас не застали врасплох чужие. Мы успели съесть ленч, когда наконец от их острова отделилась моторка, и хотя мы на всякий случай спрятались, мы точно знали, что это свои. Оказалось, что это Джо и Ханна.

– А мы думали, вы нас бросили! – прокричала Ханна, когда они подошли ближе. – Мы вас с утра ждем. Хорошо, Марк достал бинокль, и мы засекли вас на пляже. Вы не хотите к нам?

– Мы не знали, что вы нас ждете, – сказал я. – Но мы очень хотим.

– Ну конечно ждем. В любое время, пока мы здесь. Давайте, спускайте свою лодку и плавите за нами. У нас сегодня особый день.

– Какой? – спросил Джимми.

– Увидите. Ты сможешь поучаствовать. И ты, Мартин.

– В чем?

– Не скажу. Давайте скорее!

И они отъехали.

Нам все были рады. Я почувствовал себя дураком, что мы все утро проторчали не на том острове.

Всех созвали вместе, всех примерно до 18 лет, и объяснили правила конкурса. Всего-навсего надо было предъявить самую остроумную, красивую, детальную, эффектную и тщательную раскраску тела. Было четыре возрастных группы: до 7, 8-11, 12-15, 16-18.

Чтобы долго не объяснять, как это меня в мои четырнадцать лет угораздило согласиться на участие в таком конкурсе, скажу, что мне дали Марка, Билли дали Джеймса, и остальных тоже разбили на подходящие пары. Ральфу, по-моему, повезло больше всех: ему досталась очень симпатичная пятнадцатилетняя девчонка, которая так и липла к нему. Поскольку он был моим ровесником, я отчаянно завидовал. Правда, она была просто симпатичная, а не такая, чтобы сказать «Вау!».

Художником в нашей паре, к счастью, вызвался быть Марк, а то мой опыт равнялся нулю. Мне предстояло стать тигром. Морду Марк сделал очень подробно, и было ужасно щекотно, когда он проводил тонкие линии. Торс я перенес легко, если не считать подмышек. Узоры на ногах тоже были парой пустяков, но потом Марк дошел до верхней части бедер и начал задумчиво разглядывать мой вилли… Сами посудите, легко ли рисовать, когда холст не может стоять спокойно и сохранять постоянный размер. Нам обоим стало ужасно смешно, а когда Марк попытался его покрасить, стало так щекотно, что я вообще чуть не упал. А еще он покрасил мне задницу, причем разводил рукой и щекотал там кисточкой. Я извивался, как дерганный, но Марк не отпускал. Он добрался до дна ложбинки и даже залез в дырочку, как мне показалось. И от этого мой вилли напрягся как не знаю что.

Наконец Марк сказал: «Готово!», – прекратил казнь через защекотание и отступил на шаг назад.

– А знаешь, нормально, – объявил он. – Ты сегодня победишь.

– Ты хочешь сказать, мы. Ты же все делал, я тут вообще не при чем.

– До тебя у меня ни с кем не получалось.

– Так ты уже красил кого-нибудь?

– И не одного. Но никто не хотел стоять спокойно, как ты. И никто не дался покрасить вилли и задницу. Они все были старше меня, и начинали нервничать еще на бедрах.

– Так я зря тебя не остановил?

– Наоборот, очень хорошо. А то бы было как всегда. Я не рассчитывал, что ты дашься покрасить вилли, но ты ничего не сказал, и все получилось.

– Ты его и раньше трогал.

– Ш-ш!

– Тут никого нет.

– Знаю. Но никому не рассказывай. Это тайна.

Я задумался. Мои мысли переключились на другое.

– А с этим что прикажешь делать? – Я показал на свою все еще напряженную эрекцию, которую Марк покрасил сплошным черным.

– Не трогай, а то краска слезет.

– Но я же не могу выйти на смотр с тверденьким!

– Перед смотром пройдет.

– Ты почем знаешь?

– Знаю. Пройдет.

– И мне надо быть дома к семи!

– Как к семи? Я думал, вы останетесь на весь вечер.

– Нет. Я просил, но мама велела вернуться.

– Смотр начнется в шесть.

– Я опоздаю.

– Может, позвонишь, как в прошлый раз?

– Сегодня погода идеальная.

– Но если ты объяснишь…

– Нет. Если я буду давить, они потом не разрешат мне вернуться с ночевкой.

– А ты бы хотел?

Я прикусил язык.

– Хочешь еще поиграть, как в прошлый раз?

Это был очень прямой вопрос. Я бы предпочел, чтобы Марк сам догадался. Но пришлось кивнуть.

– Ух.

Мы молча пошли назад к главному зданию. Представьте себе, по пути у меня основательно сдулось.

Когда мы вошли, все головы повернулись в мою сторону, и даже послышались восклицания.

Я не привык к общему восхищению, и в первый раз на этом острове я почувствовал себя голым – как раз тогда, когда меня покрывала краска. Никакой логики.

Я с облегчением присоединился к нашим, хотя они тоже могли бы приветствовать меня не так громко.

– А мы удивлялись, чего вы там копаетесь, – сказала миссис Роджерс. – Теперь понятно.

Марк посмотрел на мать подозрительно, но она, вроде, не сердилась.

– Мам, есть проблема. Конкурс начнется только в шесть, а Мартину с Джеймсом надо вернуться и переодеться к обеду в семь тридцать.

– Ой! – Она искренне расстроилась. – А вы так старались. Может, мы попросим пустить вашу группу первой?

– А что, – сказал доктор. – Я попробую. А то можем опять позвонить вашим родителям.

– По-моему, не стоит, сэр, – сказал я. – Я сегодня утром уже пытался отпроситься на подольше. Но они не разрешили.

– Что ж, тут не поспоришь, – сказал он. – Значит, постараюсь ускорить смотр.

Ему удалось. Точно в шесть вызвали нашу с Марком группу.

Раскрашенные участники должны были поочереди подняться на сцену, неспеша пройти до другого конца, повернуться, дойти до середины, сделать полный оборот, вернуться к ступенькам и встать там в строй вместе с остальными.

Меня вызвали вторым, и к этому времени у меня дрожали коленки. Как мог я, обычный мальчик, взойти на сцену и показать свое голое тело публике, пусть даже они все тоже были голые? Но я недооценил Марка. Он подтянул меня до вертикального положения и отконвоировал до ступенек.

– Ни пуха, – шепнул он мне на ухо. Мне показалось, что он меня поцелует.

Нетвердо ступая, я поднялся на сцену и, изо всех сил уговаривая себя не торопиться, прошелся до другого конца. Поворачиваясь, я почувствовал, что со мной кое-что происходит – одна из тех историй, что случались со мной уже не первый месяц, с тех пор, как мне исполнилось тринадцать с половиной.

У меня твердело.

Я чуть не споткнулся на ровном месте. Что делать? Плюнуть на все, сигануть со сцены и бежать к лодке?

Со всеми возможными мерами предосторожности я добрался до середины сцены, твердея с каждым шагом. Как полагалось, я повернулся, сначала спиной, потом, на очень короткое время, передом, а потом поскорее повернулся боком и пошел к исходной точке. Но и там мне некуда было деться. Я не мог повернуться лицом к публике, но у ступенек уже ждала девчонка, которая шла следующей, а мне надо было встать рядом с первым мальчиком, который смотрел на меня и ухмылялся.

Положение было безвыходное. Какого хрена, подумал я вдруг, если кто хочет полюбоваться на меня в полной боевой готовности, пожалуйста. У меня уже вытянулось во всю длину. И я прошел, покачивая, на место и встал рядом с первым мальчиком, злорадно заметив, что его вилли тоже начал реагировать.

Один за другим в наш строй вставали остальные участники. Ни у кого больше не твердело, да и у меня улеглось так же быстро, как поднялось.

Я победил. Мы с Марком вышли на середину принять аплодисменты, а потом вернулись на свои места, где нас ждали поздравления от своих.

Следующим на смотр вышел Джеймс. Он не победил.

– Может, дождетесь парада? – спросил доктор. На часах было 6:50. Если бы неприятности грозили мне одному, я бы согласился, но речь шла и о бедном недокрашенном Джеймсе. Его, кстати, даже не хотели допускать – Джеймс так боялся щекотной кисточки, что все линии на нем шли вкривь и вкось. У него сегодня вообще было смешливое настроение. Один раз он даже немножко описился от хохота, оставив у себя на ноге мокрую дорожку. Но это только подлило масла в огонь…

Надо было ехать. Мы нашли общественный душ и при участии Марка и Билли смыли краску. От трения, правда, вернулась старая проблема, так что влезание в старые шорты далось мне с трудом и мучением.

К тому времени, когда мы добрались, извинились, переоделись и еще раз извинились, мы опаздывали всего на двадцать минут.

Но все равно на нас смотрели косо. Я и не заикался о ночевке на острове. Момент был явно не подходящий…

– Я устал, – заявил Джеймс после часа в вестибюле за картами и разговорами. Его родители удивились.

– Милый, еще не поздно, – сказала его мать. – Ты не заболел?

– Не, просто устал. На острове здорово, только устаешь очень. Хорошо бы туда с ночевкой.

– Не думаю, что это возможно. Одно дело при чрезвычайной необходимости, другое дело навязываться просто так.

– А они сказали, что можно, если мы хотим.

– Это очень любезно с их стороны. Но все равно это зависит от Мартина и его родителей.

– А они его отпустят, если вы отпустите меня. Он присматривает за мной, как старший.

– Конечно, – улыбнулась она. – Я ему очень благодарна и рада, что вы хорошо проводите время. Но все-таки решать за него должны его родители, а не твои папа с мамой.

Мама все слышала.

– Я не боюсь его отпускать, Дорин, но мы заплатили за комнату и все такое, и жалко теперь этим не пользоваться.

– Действительно, Мэри. Я об этом не подумала. Но, по крайней мере, нам не надо ничего доплачивать за их ночевку на острове.

– Гм. Да. Об этом не подумала я.

Я видел, что она готова передумать, без малейших усилий с моей стороны.

– И можно будет не беспокоиться, что они опять опоздают. – Ой. Я надеялся, что она уже забыла. Папа рассмеялся.

– Может, нам встретиться с этим доктором как-бишь его…

– Роджерсом, – вставил я.

– Доктором Роджерсом и его женой, чтобы все согласовать.

Я поспешно встал, пробормотал: «Простите», – и вышел. За пределами зоны слышимости я затрясся от хохота, плача и обнимая себя за плечи. Перед моим мысленным взором моя мать подъезжала к острову на моторке, а навстречу ей выходил голый доктор Роджерс с голой женой и голыми детьми. И это еще ничего, но я представил себе, какой у нее будет вид, когда она попытается смотреть куда угодно, только не на них.

Когда мне полегчало, я вернулся и увидел, как оживший Джеймс разговаривает с моими родителями. Он объяснял, что постарается уговорить одного из родителей Роджерсов или Камеронов приехать поговорить с нашими.

– А то можем отвезти папу на остров, – сказал я с надеждой.

– Нет, пусть лучше они к нам, – быстро сказал мой отец.

– Ладно. Спрошу завтра.

И на этом мы оба пошли наверх. Да, было еще рано. Да, мне разрешалось оставаться дольше, чем Джеймсу. Но я теперь считал его за равного. Во всяком случае, я хотел принять душ вместе с ним, как обычно. Я как-то уже привык.

– Вот и хорошо, – сказал он, когда мы уселись на моей кровати.

– Что нам разрешат поехать с ночевкой?

– Да.

– У тебя это здорово получилось.

– Все вышло случайно.

– Удачная случайность.

– А чего ты вдруг выбежал?

Я задумался, вспомнил и поделился.

– Интересно, что бы делали мои родители, – подумал Джеймс вслух.

– Хлопнулись в обморок?

Он хихикнул.

– А ты снова будешь спать с Марком?

– Надеюсь, – ответил я, не подумав.

– Тебе плохо со мной?

Я мысленно споткнулся.

– Ой, да нет… нет. Просто с тобой я могу спать в любое время.

– Пока мы не уедем домой.

Черт. Я и забыл, что он не настоящий мой брат, и что впереди у нас жизнь порознь.

– Конечно, но ты сможешь спать с Билли.

– Он храпит.

– А ты ущипни его за нос.

– Я щипаю. Он затыкается, а потом опять начинает.

– М-да.

– И мне нравится с тобой.

На это мне нечего было возразить. Мне нравилось с Джеймсом. Но это не шло в сравнение с наэлектризованной атмосферой у Марка.

– Слушай, – сказал я с отчаянием. – На острове я буду ночевать у Марка, а здесь могу с тобой, если хочешь.

– Каждую ночь?

Я вздохнул. Прощай, спокойное утро с возможностью понежиться в постели.

– Если хочешь, каждую.

– И сегодня?

– Хорошо.

Он запрыгал на кровати. И я опять заразился его радостью, несмотря на сожаление о спокойных утрах.

Мы уже раздевались перед душем, когда в дверь постучали.

Я торопливо натянул шорты обратно. Джеймс был уже в трусиках.

– Входите, – крикнул я. Это была мама.

– Привет. Простите за вторжение, мне надо поговорить с Мартином. Я хотела зайти, но вижу, что это будет некстати. Джеймс, можно я заберу его ненадолго?

Он послал ей широкую улыбку.

Она рассмеялась и взъерошила ему волосы, когда мы шли мимо. Мы спустились по винтовой лестнице в коридор отеля и нашли два кресла.

– Я говорила с твоим отцом.

– Да?

– Он рассказал мне, как ты возил его на остров к нудистам.

– Ой.

– Удивительно, что ты смог раздеться на публике. И что он смог. Я хочу сказать, что нас ты стесняешься, а ведь мы твои родители.

Я смутился.

– Это не одно и то же. – Мне пришла в голову идея. – А потом, вы с папой не голые, когда я ложусь.

– Еще бы.

– Ну, а на острове все голые.

– Ну, знаешь, предлагать нам с отцом раздеваться при тебе…

– Я не предлагаю. Просто ты предложила, чтобы я не стеснялся вас.

– Но мы же твои родители.

– И что?

Пауза.

– Мартин, это обидно. Мы – семья. Я родила тебя на свет. Я видела твое тело, пока ты рос. И очень плохо, что теперь, когда ты подрос, ты начал прятаться, а ведь нам важно знать, все ли у тебя нормально, чтобы мы могли помочь, если что.

– У меня все нормально. И я действительно подрос, и мне не хочется, чтобы на мое тело смотрели одетые зрители.

Она задумалась.

– Ладно, я пришла рассказать, о чем мы говорили с твоим отцом. – Пауза. – Понимаешь, когда вы все были на острове, он, естественно, увидел тебя голым. И он сказал, что у тебя все нормально, что твое тело растет, как положено. И…

Еще одна пауза.

– Он говорит, что я тогда точно была не права.

Я задумался. О чем это она? Она что-то очень уж смутилась.

– Когда высказалась на счет тебя и пубертата.

– А… насчет этого. – Я вспомнил болезненное унижение.

– Да. Милый, мне не следовало этого говорить. Теперь я понимаю, какую бестактность допустила. Да еще перед другими людьми. И, главное, я ошибалась, как обнаружил твой отец.

– В смысле?

– У тебя он начался, и не только начался, а идет вовсю.

– Мама!

– Да, я понимаю, я опять тебя смущаю. Но, по крайней мере, мы сейчас с тобой одни, и я прошу прощения. Правда, прости. Я должна была понять сама, не дожидаясь, пока мне скажет твой отец. Но я обещаю, что это останется между нами тремя. Мы никому не будем рассказывать. Хорошо?

Я кивнул. Мне все еще было неловко, но по-семейному, и это совсем не то, что публичное унижение. Это я мог снести. Правда, с трудом.

Мы поцеловались, и я вернулся в спальню. Джеймс был в душе, нежился под горячей водой. Я вдруг почувствовал единство со всем светом. Я тихонько разделся, вошел в душ, встал у Джеймса за спиной и попытался взять за грудки, которых у него не было. Он быстро оглянулся, убедился, что это я, и доверчиво прислонился ко мне спиной. Все мои чувства к нему вернулись.

Мы оба поупражнялись под душем, к обоюдному удовольствию. Мое тело порадовало меня, доказав, что вчерашний вечер не был случайным одноразовым успехом, что моя сексуальная карьера началась всерьез. И я снова полюбовался, как тело Джеймса корчится в буре ощущений, к которым он еще совершенно не привык, и как потрясенный Джеймс опять говорит, что хочет еще. Я пожалел, что не могу в этом как-нибудь поучаствовать.

И Джеймс даже не зашел в свой номер.

К главам 7-8       К главам 11-12