Глава 11

Когда я проснулся, передо мной было пусто, но плечо было обвито рукой, а спину щекотало дыхание.

Это было приятно. Я посмотрел, сколько времени. Шесть тридцать. Можно еще поспать. Я осторожно повернулся на другой бок, но моей осторожности не хватило. Глаза моргнули, и испуганный взгляд быстро сменился сонной улыбкой.

Ни с того ни с сего мое тело решило отреагировать на это приветствие. То есть будь это Марк, тогда понятно. Улыбка обещала бы разные физические контакты, а там и переход к взаимным физическим угождениям. Но ведь это Джеймс. Девятилетний Джеймс. С ним так нельзя. Правда, он недавно кое-чему научился, и ему понравилось, так что… Да нет. Он слишком юн. Так будет нечестно.

Поэтому я просто тоже положил на него руку, а он улыбнулся шире и пододвинулся поближе, чтобы мы смогли обняться. Мой вилли, тверденький, оказался как в сэндвиче между нашими животами. Джеймс удивился, а потом хихикнул, когда понял, что это за предмет.

– А у Мартина тверденький!

– Да, да, подумаешь. Будто у Джеймса нет.

– А вот и нет.

– Нет, так будет.

Он захихикал и отодвинулся талией. Я решил, что он хочет избежать предсказанной участи, и не стал наступать.

– Ты что, передумал?

– А что? Устроить тебе тверденький?

– Ты же грозился.

Что мне оставалось? Рука, обнимавшая его за плечи, переползла на грудь, потом на живот, и двигалась все дальше, пока не нашла свою маленькую цель. Потом я очень нежно прошелся кончиками пальцев вокруг, до шариков, и обратно, а Джеймс мяукал от щекотки и вертелся у меня под боком, как пойманный зверек. Он повернулся ко мне спиной, но моя рука отправилась следом и продолжала свое, пока мяуканье от щекотки не перешло в потерю голоса от ласки. Он быстро стал тверденьким, только я не отставал. Я взял кончик большим и указательным пальцем и начал гладить.

– Ой… – сказал он удивленно.

– Не надо?

– М-м-м.

Мы лежали так, что его попка приходилась мне ниже пояса. Он была совсем рядом с кончиком моего тверденького, и когда он ерзал, мы соприкасались, и я чувствовал, что между нами скользко. Но он ничего не замечал, и через каких-то две минуты задергался в моих объятиях, еще раз коснулся меня попкой и остановился, глубоко дыша.

Он принадлежал мне душой и телом, и я был готов защитить его от всех опасностей на свете.

Мы полежали спокойно, пока он приходил в себя, соприкасаясь всем телом. Наконец он оглянулся и спросил озабоченно:

– Слушай, а он не сотрется?

– В смысле?

– Ну, если тереть, тереть…

– Мой не стерся.

– А ты что, уже давно так делаешь?

– Вечность. Не меньше года.

– Ух ты. – Он помолчал. – А сделать тебе?

– А ты хочешь?

– Хочу. Хочу посмотреть, как это будет.

– Посмотреть?… – Но он уже стащил одеяло и развернулся ко мне, выставив мое тело на холодный утренний воздух. Раз так, я откинулся на спину – пусть хозяйничает. В результате он остался под одеялом, не считая рук, а я оказался открыт выше бедер. Разве это честно?

Он только два раза пробовал на себе, и еще я сейчас попробовал на нем, но он уже ухватил суть. И был деликатен. По большей части. И у него получалось все лучше, и я увлекался все больше, и отдельные неловкие рывки, от которых при других обстоятельствах я бы завопил, уже не причиняли такой боли.

И вообще, после того, что я делал с ним, после всех телесных контактов, я очень скоро, как и он, всхлипнул и начал дергаться. Он сразу остановился, и мне пришлось крикнуть ему, чтобы продолжал, а то бы самые порывы так и наступили.

Не могу сказать, что это был лучший раз в моей жизни, но это был только второй раз, когда мне это сделал другой человек, и я был благодарен. В следующий раз он будет знать, что не надо останавливаться, когда начинается.

Я успел остановить его до того, как он вытер руку о простыни, и погнал мыть ее в туалет. Надеюсь, остальное не будет заметно на постели.

Мы решили еще поспать.

Но утром не опоздали на завтрак, хотя нам пришлось еще раз принять душ.

Мы сразу поехали к натуристам и застали их тепленькими со сна.

Я поговорил с доктором Роджерсом; он обещал поехать с нами сегодня вечером, и тогда выяснится, можно ли нам будет остаться с ночевкой в четверг.

– В субботу у нас отъезд, – сказал он со вздохом, – так что о пятнице, увы, не может быть и речи.

Это был удар. Я задохнулся, как будто и впрямь пропустил удар в солнечное сплетение. Я больше не увижу Марка, разве что сумею организовать визит. А ведь я еще не узнал, где они живут. Надо будет записать адрес.

На этот день были запланированы стрельбы из лука, настольный теннис, нормальный теннис, волейбол, плавание и свободный сноркеллинг во второй половине дня. Мы много успели. Было здорово.

Под вечер доктор Роджерс начал нас торопить, чтобы после его переговоров с нашими родителями нам еще успеть на ночевку. Со смешанным чувством сожаления и надежды мы оделись, погрузились в шлюпку и подождали его. Когда он появился, мы его еле узнали: они с женой явились одетые и при полном параде. Роджерсы сели в моторку, и поехали за нами.

И, конечно, ветер дул так, что прямой курс на материк был невозможен. Некоторое время доктор Роджерс пытался маневрировать вместе с нами, но в конце концов не выдержал, подплыл поближе, крикнул, что они с женой еще пройдутся по магазинам, и что мы встретимся на суше, и бросил нас лавировать одних.

В отель мы пришли вчетвером. По закону подлости ни моих, ни Джеймсовых родителей на месте не оказалось, но я решил, что могу купить всем по стаканчику сока. Мы уже пошли по второму кругу, когда родители ввалились всей компанией и здорово удивились, обнаружив сыновей в роли гостеприимных хозяев.

Правда, все равно все записывалось на счет моих родителей.

Мой отец единственный был знаком с доктором Роджерсом, но не с миссис Роджерс. Так что представить всех другу другу и не ошибиться было не так просто. Но в конце концов все утряслось. Начались скучные взрослые разговоры, и я уже начал волноваться, не забыли ли они, зачем я привез мистера Роджерса. Я пытался вставить слово, но мне упорно не давали. Наконец папа подтянул меня к себе и предложил пойти принять душ, добавив, что они все обсудят и нам потом сообщат.

Что делать, все равно я мог только бессильно наблюдать, и мы с Джеймсом уже начали киснуть, и мне хотелось пописить.

Мы побрели к себе. В мой номер, естественно. Я рухнул на постель, злясь, что взрослые так копаются. И что я буду делать, если мои не разрешат? Я не могу переубедить их в свое отсутствие. Придется поехать без спроса. Но что делать с Джеймсом? Он же проснется здесь (в моем номере) в одиночестве. Придется вернуться рано-рано утром.

Мы приняли душ. Обычный душ. Ну, он начался, как обычный душ. Но когда тебя моют всего и при этом балуются разными частями тела, с тобой кое-что происходит. В результате мы снова ублажили друг друга.

И все-таки это было не то, что с Марком. Мне не давало покоя, что нас скоро разлучат. А я еще не узнал, где он живет.

Когда мы спустились, выяснилось, что Роджерсы останутся на обед, что нам разрешено остаться с ночевкой на острове в четверг, и что сегодня нас не отпустят, потому что уже поздно. Я чуть не взвыл от досады и сдержался только потому, что надеялся наверстать упущенное завтра. Я был как натянутая струна. Весь. От мыслей о завтрашенй ночи.

Забыв о разочаровании, мы с аппетитом пообедали. Шестеро взрослых уже были друг с другом на короткой ноге и начали травить байки одна другой смелее. То-то, наверно, остальные постояльцы удивлялись, что за гогот раздается за большим столом, где разместились наша разыгравшаяся восьмерка, и в вестиюле, куда мы потом перешли с кофе и напитками. Они хорошо проводили время.

Я кивнул Джеймсу и отпросился у папы. Мы вышли в сад и постояли, вдыхая свежий воздух после дымной атмосферы вестибюля.

– Завтра, – сказал я мечтательно.

– Что?

– Да это я так, о своем.

– О чем?

– Ну… вообще. Что завтра наш день.

– Ты, конечно, будешь с Марком.

– Я буду со всеми.

– Но больше всего с Марком.

– Он же мой друг.

– А я?

Я посмотрел на него укоризненно, но от джеймсовской фирменной улыбки мало что осталось, и мне стало совестно.

– Ты тоже… Ты… Ты лучше всех моих школьных друзей.

– Тогда ладно. – Он снова улыбался. – Потому что ты – мой лучший друг.

И мне пришлось обнять его за плечи. И мы постояли так, глядя на море в свете луны и на острова, на одном из которых был Марк.

Но я был не с ним, а со своим братишкой.

Когда мы надышались, взрослые все еще продолжали хохотать, но папа нас заметил, поманил к себе и умудрился прервать поток. Я так и не понял, как он это сделал. Мне никогда не удается вставить слово.

– Простите. Хочу поговорить с этими партизанами, пока они не ушли наверх. У меня есть просьба. Завтра, с утра, можно мне еще раз походить с тобой, Мартин? И с тобой, Джеймс, за компанию? Вы успеете увидеться с друзьями, дайте немножко поплавать и бедному старому папочке. Маму я не зову, потому что она не жалует лодки, особенно парусные. А потом мы еще раз поныряем с маской и трубкой, можно?

– Разумеется, – сказал доктор Роджерс.

Я не мог отказать. Я растаял, убедившись теперь точно, что папа – свой парень.

– Хорошо, пап. Джеймс, ты за?

– Ага!

– Тогда после завтрака, чем раньше, тем лучше. Мама пройдеться по городу с миссис Роджерс, так они скучать не будут. А меня можешь отвезти обратно во второй половине дня, ладно, Мартин? И вернешься на остров с ночевкой и пробудешь там следующий день, как договорились. Но к обеду в пятницу будь дома.

– Буду, буду. Спасибо.

И мы сразу отправились спать, хотя время было где-то между нормальным для Джеймса и нормальным для меня. И легли в обнимку, сначала так, а потом раздевшись.

И он снова разбудил меня ни свет ни заря. Я всего лишь перевернулся на спину, но почувствовал, что он на меня смотрит. Я решил не обращать внимание, но чувство не проходило. Наконец я почувствовал на лице тепло от его лица, открыл глаза и увидел, как он склоняется надо мной, глядя тревожно, но с улыбкой на губах…

И тут его губы прикоснулись к моим, и он поцеловал меня.

– А?…

Он отшатнулся. Лицо его сразу сморщилось, предвещая слезы. Я был поражен не столько поцелуем, сколько этой внезапной паникой.

– Прости, – всхлипнул он. – Я виноват. Прости. Не прогоняй меня.

Я тупо смотрел, не понимая, что случилось. В то же время я не мог спокойно лежать и смотреть на такую трагедию у меня под носом.

– Иди сюда, – приказал я, разворачивая руку, чтобы он на нее лег и был обнят. Он нерешительно опустился, глядя мне в лицо неотрывно, как змея, пытаясь понять, как я отнесся к его выходке. Только я и сам не знал, как я отнесся; мне главное было его скорее утешить. И только когда он положил голову рядом с моей, и моя рука обняла его за плечи, я разобрался в своих чувствах.

– Джеймс… глупышка… не бойся… Я не сержусь. И спасибо.

– За что?

– За поцелуй.

– Я подумал… когда ты так на меня посмотрел… что ты теперь…

– Ты думал, я рассердился? Это я просто удивился от неожиданности. Это было очень приятно. И очень лестно.

– Что лестно?

– Что ты меня… что ты ко мне хорошо относишься.

Он ничего не сказал, только пододвинулся поближе, и мы еще поспали.

Но встали вовремя и первыми пришли на завтрак.

Скоро подошел и папа, бодрый, как никогда. То есть он и вообще не брюзга; я только хочу сказать, что этим утром он был в ударе. Мы дружно все слопали и уже уходили, когда мама только пришла, а родители Джеймса и того позже. Портье удивился, как мы рано, но пакеты с ленчем, к счастью, уже были готовы.

Утренний заезд выдался на славу, как выразился отец; я бы так не выразился, но он был прав. Сначала мы показали, как мы умеем, а потом он сам взялся за руль. И опять в его руках шлюп протяжно запел на скорости, на которую я бы с Джеймсом на борту не решился, и папа нас загонял: мы подбирали кливер, поднимали шверт, опускали шверт, вывешивались за борт для равновесия…

До «нашего» острова мы добрались мокрые от брызг, усталые, с мозолями от мокрых шкотов, но веселые, как черти. Папа вывел шлюпку чуть не прямо на берег, и по его команде оба паруса одновременно были спущены и свернуты с максимально доступной нам аккуратностью ровно к тому моменту, когда шлюпка въехала носом в пологое дно. Джеймс выпрыгнул с якорем, мы спрыгнули следом, дружно вытащили ее на берег и закрепили.

По-моему, у нас получилось ловко.

– Так, – сказал мой скромный застенчивый отец. – Кто последний разденется, покупает пиво.

На папе были трусы, а на нас нет. Он проиграл.

Мы втроем пересекли остров и искупались на южном берегу, как обычно. Папа так раскрепостился, что начал обращаться с нами, как с флотскими товарищами. Он утопил Джеймса, и тот не протестовал. Потом напал на меня и выдал несколько флотских словечек, когда я один раз его одолел. А когда мы выбрались на мелкое место отдохнуть, он во всеуслышание объявил, что «охота, факинг, жрать». Тут он опомнился, что загнул это при детях, покраснел и, кажется, стал извиняться, но мы столько сил потратили, чтобы не кататься от хохота, что больше ничего не слышали.

После этого он снова стал отцом, хотя и в приподнятом настроении. Он посмеялся над своей флотской проговоркой, и атаковал пакет с ленчем. Мы с Джеймсом улеглись по разные стороны от него и набросились на еду, как волки.

Потом мы отдыхали. Это было незабываемо – поваляться голышом рядом с отцом, который только что доказал, что тоже человек. Никогда еще я не был так душевно близок к нему.

Вдруг послышалась моторка, и мы все даже вздрогнули. Это было семейство Роджерсов, уже без моей матери, к счастью.

– Черт… в смысле Господи! Сколько времени? – сказал папа.

– Понятия не имею, мои часы в отеле.

– Я, наверно, опаздываю, – сказал он. – Твоя мать решит, что мы все утонули.

Его беспокойство передалось и мне, но мне было жаль его отпускать.

– Может, ты позвонишь с острова?

– Старик, с моей стороны это было бы непорядочно. Мне бы очень хотелось еще немножко повалять с вами дурака, как будто мне четырнадцать. Но долг зовет. Я женат, и глупо на это жаловаться.

– Почему?

– Потому что если бы я не женился, тебя бы не было на свете. И мне бы тебя не хватало. – Он вскочил, помахал Роджерсам и побежал обратно через лес. – Извинишься за меня, ладно? – крикнул он, исчезая за деревьями.

– Он не хочет, чтобы они видели его голого! – заявил Джеймс, и мы улеглись обратно.

Я промолчал. Мне вдруг стало грустно. Такое замечательное утро было! Почему все должно кончаться?

Но Роджерсы были нам ужасно рады и не дали нам грустить. Я объяснил, что папа забыл о времени, и теперь опаздывает.

– Ничего страшного, – сказал доктор. – Мэри так и сказала, что он увлекся парусами и опоздает. Она не волновалась. Она знает, что он заправский моряк. А как вы завтра вернетесь? Он же забрал шлюпку?

– Ой… действительно. Я не сообразил. – Интересно, нас, выходит, бросили на острове? Я представил себе, что мы останемся здесь до зимы. Скучать не будем, каждый день будем изобретать что-нибудь новое… Да, но ведь это будем мы вдвоем с Джеймсом. Нет, так не пойдет. Хотя по сравнению со школой я бы лучше пожил с братиком.

– Привет, – сказал Марк.

Я заглянул в эти темные глаза, и мой мозг переключился на другие мысли.

Пока мы готовились отплыть на остров, где собирались провести ночь,
я успел подумать о нескольких вещах.

Мы с Джимми остались голыми; наша одежда и прочие вещи для ночевки лежали в лодке, которая плыла в деревню с моим отцом.

Я уже был готов чертыхнуться, когда шлюпка показалась из-за острова, снова несясь на полной скорости. Это было здорово. По-моему, все остальные тоже смотрели с восхищением, как он промчался прямо к нам, в последний момент привелся носом к ветру и застыл в считанных ярдах* от моторки.

– Что, забыли? – крикнул он, бросая наши пакеты доктору. – Я туда запихнул одежду, в которой вы были, чтобы вам не пришлось возвращаться дикарями. Я приеду за вами завтра во второй половине дня.

– Спасибо, пап! Все понял, – крикнул я в ответ, и Джеймс добавил что-то в том же роде.

Остров натуристов снова был гостеприимен и весел. Джеймс самозабвенно тусовался с Билли и Роуз, и было очень забавно смотреть, как они вместе учиняют всевозможные шалости, абсолютно довольные, в абсолютной безопасности и в абсолютно натуральном виде. И как у людей язык поворачивается сказать, что натуризм – занятие для извращенцев, что нудизм есть грех? Не понимаю, и никогда не пойму.

А чем занимались мы с Марком? Ну, мы тоже равлекались. Нет, не в доме. Мы опять ныряли с трубками, и здорово наловчились. Мы плавали друг за другом между подводных скал и зарослей, и заплывали подальше ото всех. Меня охватывало возбуждение от мысли, что мы остаемся одни, одни под водой. Иногда мы находили подводную заводь, где не было никого, кроме мелких рыб, крабов и покачивающихся водорослей. Обменявшись молчаливыми взглядами, мы ныряли и прижимались друг к другу всем телом посреди природного грота.

Потом, чтобы смыть осевшую за день соль, мы пошли к Марку принять душ. Он начал регулировать воду, а я просто смотрел на него с тем ощущением в вилли, когда я в любую секунду готов вырасти. Он оглянулся на меня, улыбнулся и поманил к себе. Чтобы попасть под струи, мне пришлось встать очень близко, и наши тела снова соприкоснулись по всей длине. Мои носки упирались в его, выше соприкасались наши коленки, а еще выше контачили друг с другом наши бедра, наши стиснутые вместе вилли, наши тазовые кости, животы, грудные клетки и плечи. Я посмотрел ему в глаза, которые были в двух дюймах* от моих…

И мы просто стояли и смотрели, а вода текла.

Где-то я читал, что глаза – зеркало души.

Наши души в это мгновение заглянули друг в друга. Моя смотрела в его, а его смотрела в мою. С самого детства ни на кого я так не смотрел, если не считать матери, но это другое дело. Сейчас я смотрел так на человека, которого сам нашел. Которого сам выбрал, и который сам выбрал меня. В это долгое мгновение я понимал, что все про него понимаю.

И мгновение все тянулось, а мы все стояли и смотрели друг другу в глаза. Я обычно ужасно не люблю такие гляделки. Наверно, потому что боюсь, что мальчики заметят, что они мне нравятся. А Марк и так знал, что он мне нравится, и я ему тоже нравился. Поэтому это откровенное заглядывание в глубокие темные озера пляшущего света было… законным.

И снова после этого магического вступления наши руки начали ощупывать друг друга. Повсюду. Медленно. И никто нас не прерывал. И мы, конечно, возбудились; и стали тереться возбужденными телами. И стали влажными и скользкими, несмотря на струи душа. И я подумал, что могу устроить ему то, что в прошлый раз он устроил мне.

Я опустился на колени и бережно взял его ртом. Я перекатывал его, я стягивал кожу, я касался языком беззащитного обнаженного кончика и проводил по нему. Я пробовал заглотнуть как можно глубже. И всю дорогу сладостной музыкой в моих ушах звучали доносившиеся сверху предельно томные звуки. Потом я сообразил, что могу подключить руку, и ей достался участок основания рядом с вьющимися волосиками. И музыка стала громче и требовательней, а потом у него напряглось еще сильнее, наверху послышался негромкий вскрик, и я почувствовал, как самый интимный подарок от Марка толкнулся в мой подставленный язык.

Я торопливо проглотил, не давая себе опомниться, хотя на вкус он был кисловатый и маслянистый. Но что мне вкус, ведь это было от Марка. И поэтому мне не только удалось удержать это в себе, но даже было приятно.

Теперь мы стали братьями – даже больше, чем братьями. Братом я стал и Джеймсу, хотя о нем я в тот момент в общем-то не думал. Так кем же стал для меня Марк? Ближайшим другом? Я не придумал, как это назвать, но знал, что хочу быть рядом с ним, весь день, каждый день.

Пока он пытался придти в себя, я выглянул в комнату, чтобы посмотреть на часы.

– Марк!

– Мартин… ты меня так… я никогда…

– Марк, уже пол-восьмого!

– М-м-м… э-э… что?!

– Мы должны были быть к обеду в семь!

– Вот скотство… Мартин… как мне тебя благодарить… – У него в глазах бестело, то ли вода попала, то ли слезы.

Я улыбнулся, но на всякий случай промолчал.

– Ты можешь отложить? – спросил он.

– Что отложить? А… Да, конечно.

Хотя не был уверен, что мое тело уймется, когда мы выйдем из домика. Я представил себе, как шагаю в таком виде всю дорогу до главного здания, и пребываю так за обедом и красуюсь так весь остаток вечера. Доктор, конечно, говорил, что у мальчиков иногда бывает, все понимают. А если не иногда, а постоянно?

Мы торопливо вытерлись. Для взаимных любезностей времени не было, мы просто постарались выскочить более-менее сухими.

И все равно опоздали.

Никто нам ничего не сказал, не считая подозрительного взгляда, который доктор бросил на сына.

На Роджерсов были заказаны две дорожки в недавно построенном кегельбане. Он был нарасхват; сами Роджерсы попали туда только в третий раз. Когда мне объяснили, как подсчитываются очки, дела у меня пошли на лад. Особо выдающихся успехов я не достиг, но справился. Джеймс выбрал самый легкий шар и удивил нас всех, сшибив кеглю с первой же попытки.

– Да, это легко, – сказал он, принимая, по-моему, желаемое за действительное.

Это был интересный вечер, и было очень приятно видеть столько мальчиков моего возраста или чуть постарше и помоложе, отдыхающих в естественном виде, без одежды и запретов – как у них во время катания шаров раскачивались причиндалы и переминались зады. Не так, как на неприличных фотокарточках, но тоже здорово. Впрочем, для этого дела у меня теперь был друг.

Наконец мы закончили, и всей семьей вернулись выпить по стаканчику. Джеймс, Роуз и Билли уже зевали, и их отослали спать; как ни странно, без единого протеста с их стороны. Я не хотел выскакивать с предложением уйти и нам с Марком, хотя не мог дождаться продолжения нашей игры.

Наконец он зевнул, посмотрел на часы и заявил, что уходит спать. Все, по-видимому, решили, что это относится и ко мне, хотя я не раскрывал рта.

– Я загляну к вам попозже, хорошо? – сказала его мать.

– У нас все нормально, мам. Нам ничего не нужно. Мы уже большие.

– Да-да… Ну, как скажешь.

– Ничего не надо, мам. Спокойной ночи.

Последовал хоровой обмен пожеланиями доброй ночи, в котором я вежливо поучаствовал.

Выйдя за дверь, мы остановились и окинули взглядом окружающий мир. Стоял мертвый штиль, на небе ни облачка и полная луна, в свете которой от нас легли косые тени. Было тепло.

Он помотрел на меня своими темными, нежно улыбающимися глазами.

– Прогуляемся перед сном?

Я кивнул. Я просто хотел быть рядом. Если он хочет пройтись… почему нет?

Он провел меня через остров к бухтам, где мы занимались сноркеллингом. Лес был выстлан сосновыми иголками, и наши босые ноги шагали бесшумно, и боковым зрением мы улавливали какое-то движение, которое озадачивало и пугало. Мы вышли в бухту, безлюдную и тихую, сказочно прекрасную в лунном свете, остановились в проходе между скал и просто смотрели. Как во сне, я почувствовал, что его рука обнимает меня за талию. И последовал примеру. И мы еще постояли, упиваясь волшебством лунного пейзажа и обществом друг друга. Наслаждаясь и физическим контактом, и другими совершенствами природы.

– Может, поплаваем? – прошептал я.

Он кивнул, мы медленно спустились к воде, одновременно попробовали температуру носком ноги, удивились совпадению, посмотрели друг на друга и улыбнулись. И я его поцеловал. Мне показалось, что можно.

Мы вошли в удивительно теплую после вечерней прогулки воду. Без маски было видно хуже, но мы различали скалы, водоросли и песчаное дно, залитое холодным мерцающим лунным светом.

И если у меня захватывало дух от красоты на поверхности, то здесь, рядом с подводными чудесами, наедине с близким и желанным человеком, накануне новых, еще неведомых наслаждений, мое сердце разрывалось от переполнявших чувств.

Мы медленно проплыли по бухточке, снова открывая закутки, в которых побывали днем, иногда ныряя. Но все хорошее кончается. Мы все-таки начали мерзнуть и поплыли к берегу.

– Идем ложиться? – прошептал он.

– Вместе, – ответил я.

И мы побежали через лес.

Под душем мы снова ощупали друг друга, а потом Марк покачивал мои шарики на ладони, нежно поглаживая мой напряг.

А вода становилась все холоднее… и холоднее… И это подействовало на меня. И на Марка. И когда стало совсем неуютно, мы с недовольными возгласами выскочили из душа и остановились, смеясь друг над другом и дрожа.

– Я тебя вытру, – сказал он.

– Давай вытрем друг друга.

– Давай.

Мы взяли полотенца и приступили к работе. Никаких шалостей, мы слишком замерзли. Чтобы согреться, нужно было растереть друг друга от души.

Но от возвратно-поступательной работы полотенцами наши вилли снова стали тверденькими. Хватило простой периодичности движения, безо всяких ласок и игривых мыслей.

И вот так, сухие, с торчащей впереди каждого из нас мачтой, мы ринулись в постель, зарылись под одеяло и застучали зубами от холодных простыней.

– Иди сюда, – прошептал он.

Ну, меня не надо было уговаривать.

Я пододвинулся поближе, и перво-наперво снова ощутил руку под шариками, а когда пододвинулся еще ближе, другая рука обняла меня и прижала к Марку тесно-тесно. Прикасаясь всем телом, я счастливо вздохнул – не в первый раз за этот вечер, – и Марк поежился от щекотки, почувствовав мое дыхание у себя на груди.

Я засмеялся. Он нежно сжал мои тестикулы. Моя рука опустилась ему между ног и отправилась в собственную научную экспедицию.

Я хотел, чтобы это никогда не кончалось. Ощущение от его рук, которые снова ощупывали меня повсюду, каждый уголок, было электрическое. Я чувствовал себя опекаемым и любимым.

Любимым? Он же мальчик?…

Но это мысль как прилетела, так улетела, и остались только путешествовавшие по мне руки Марка.

А скоро я почувствовал, как он подвинулся, и как рядом с моим левым соском появился рот, и как язык принялся массировать меня там, и при том весьма агрессивно. Потом он уделил внимание и правому, улегшись на меня. Я ждал, что мне будет тяжело, ведь Марк был тяжелее меня, но оказалось, что я чувствую только близость родного человека. Его вилли, упиравшийся мне в ногу, был влажным и скользким; у меня мелькнула мысль, что он описился, но я вспомнил, как из него выделялось прозрачное вещество, и понял, что аварии не было. И, если ощущения меня не обманывали, мое собственное тщедушное тельце начинало реагировать в том же ключе.

Наконец он слез с моей груди, оставив оба соска мокрыми и предельно торчащими, и приник ртом к моему пупку. С пупком обошлись также, а еще его иногда всасывали. А потом рот Марка спустился дальше, и я почувствовал, как его язык играет с жиденькой метелкой, имевшейся у меня в качестве пубертатной растительности.

Но ему она нравилась. И кто я такой, чтобы спорить? Мой вилли гладил Марку шею, пока Марк ухаживал за волосиками, а потом… а потом настал его час. Марк коснулся ртом и втянул меня в себя. Всего сразу. Так спикировал, что кончик коснулся задней стенки горла.

– А-х-х… – Как глупо выглядит это слово написанным. Но ощущения, завладевшие мной в этот момент, лишали меня дара нормальной речи.

Руки Марка забрались под меня, одна под шарики, которые тут же принялась массировать, а другая протиснулась под мое тело и постаралась охватить как можно большую территорию на моих ягодицах.

Я был весь в его власти. Я снова стал беспомощным младенцем на руках у матери, меня снова можно было брать за такие интимные места, хотя в ту пору это делалось не так нежно и не так настойчиво. А главное, тогда это было простой биологической необходимостью, а сейчас… чем? Я все находил подходящих слов. Это была не просто игра. И не просто исследование. Что заставляло Марка делать все это, и что заставляло меня наслаждаться этим? Причем «наслаждаться» – это еще слабо сказано!

А Марк не унимался. Каждый раз, когда его язык оглаживал верхушку моего вилли, мне казалось, что вот сейчас произойдет, и каждый раз я обманывался, пока губы Марка не решили переместиться туда, и немножко потянуть, перестать, потом надавить, потянуть, надавить… и еще Марк сосал, как будто втягивал спагетти, и все время сглатывал. И его дыхание овевало мои волоски.

И тогда я почувствовал, что началось, началось где-то в середине меня и захватило каждый уголок тела, и я подарил Марку посильную частичку себя, вернув отчасти его подарок, приподнесенный мне днем. А оно все не кончалось, и Марк тоже продолжал, глотая и глотая.

А потом я все-таки потерял сознание.

Потом до меня дошел голос, который звал меня все настойчивее. Но я еще не понимал, почему. Мне было хорошо, спокойно, я просто очень устал, но я был близок к раю, как никогда. Наконец я пришел в себя, и обнаружил, что Марк собирается трясти меня за плечи.

– Господи, – сказал он. – Я боялся, что придется звать папу.

– Зачем?

– Я думал, ты вырубился.

– Не, я просто отдыхал.

– Псих!

Я улыбнулся.

– Спасибо, – сказал я.

И тогда улыбнулся он.

Мы погасили свет, и я уснул практически мгновенно.

Мне снился Марк и то, что мы с ним делали вместе.

И в какой-то момент мне приснилось, что мы снова занялись ЭТИМ. Не знаю, долго ли продолжался этот сон, но когда я проснулся, у меня было странное ощущение в вилли, который был влажен. Я перевернулся на живот, чтобы вытереть его о простыни, и снова закрыл глаза.

Но не успел я заснуть, как почувствовал руку у себя на заднице. Рука просто водила там, осторожно, нежно; она следовала закруглениям рельефа, едва касаясь местности. Я понимал, что это Марк, и мне было приятно. Через некоторое время одеяло приподнялось, и я почувствовал, что он двигается. Он тоже спал на животе – это я приоткрыл глаза и подсмотрел, – а сейчас встал на колени, и его вилли снова был тверденький. Он пересел, опершись руками по разные стороны от меня, и еще перекинул через меня одну ногу.

– Марк?… – сказал я.

Он вздрогнул и молча отпрянул на свою сторону кровати.

– Что ты делаешь?

Молчание.

– Ма-арк.

– Прости.

– За что?

– Я виноват.

– В чем?

– Не надо было так.

– Как так?

– Ну… Неважно.

– Ты же ничего не сделал. Ты просто стоял на коленях надо мной.

– А ты… Так ты на меня не сердишься?

– Да пожалуйста, стой себе.

– Значит, ты спал?

– Ты меня разбудил, когда начал двигаться.

Молчание.

– Так ты не понял, что я собирался сделать? – Вопрос прозвучал так жалобно, что я забеспокоился.

– Нет. Ты что, хотел поспать, лежа на мне?

– Мартин, ну ты даешь… Неужели ты ничего не знаешь?

– Чего я не знаю?

Пауза.

– Можно я покажу?

– Покажи. – Мы и так много чего с ним делали. Будь что будет.

И он сел верхом на мою задницу, сначала так, что мы столкнулись ягодицами. Это было очень приятно. Не больно, такой мягкий дружеский шлепок, очень интимный. Волнующий, как прикосновение наших вилли, хотя и не обещающий никакого перехода к ЭТОМУ.

Но потом он медленно наклонился и лег на меня, и его тверденький улегся на моей заднице, как в родном футляре, горячий, подрагивающий в такт сердцебиению, которое я ощущал повсюду в его теле. Марк начал медленно двигаться по мне вверх-вниз, и при этом терся о ложбинку, из конца в конец. Это опять получилось очень по-дружески, очень интимно. Правда, мою непривычную кожу в этом месте скоро стало саднить, но Марк был так увлечен, что я не стал ничего говорить. И скоро наступило облегчение; меня уже не терли ластиком, по мне скользили, как по маслу.

И пусть я не совсем проснулся, я понял, что это начала выделяться его жидкость. Мне так было только удобнее, так что я не протестовал. Но через некоторое время мне стало скучно. Мне, конечно, хотелось с ним потереться, но я не видел никакого будущего у этого способа. Я побарахтался и, после некоторой борьбы, перевернулся на спину.

Вот так нам будет гораздо лучше – я увидел его всего, в свете луны, лившемся через незанавешенное окно. Мой обрадованный вилли присоединился к его, и тоже стал липким. Не знаю, почему, но в этот раз я что-то никак не мог раскочегариться, а когда в конце концов все-таки испытал ЭТО, почему-то вышло слабее обычного.

Мы встали и вытерлись полотенцами, чтобы не измазать всю постель. А потом уснули и больше не просыпались.

Глава 12

Когда мы проснулись, между нами спал Джеймс.

Не знаю, когда он пришел, почему, как сумел растащить нас в стороны и втиснуться посередине. Но он был тут как тут. Мы с Марком переглянулись и театрально пожали плечами. Мы были рады его компании, но она лишала нас возможности еще раз интимно подружить.

В последний раз.

Эта мысль поразила меня, как удар грома. Сегодня пятница. Завтра мы пакуем вещи и уезжаем домой. Сегодня я должен ночевать в отеле. Кончилась моя последняя ночь с Марком.

У меня, наверно, изменилось лицо, потому что Марк спросил: «Что такое?»

– Мы больше не увидимся.

– Почему? Что я сделал?

– Да нет… Просто я завтра уезжаю.

– Ах да… Но ты можешь приехать в гости. Мы можем пойти в поход. Я – скаут. У нас рядом есть места, где можно разбить палатку.

Я ухватился за эту идею, как за спасательный канат.

– Ты приглашаешь?

– Конечно.

– Когда?

– Мне надо спросить у папы, но скоро, надеюсь.

– В эти каникулы?

– Да… да, наверно. Я еду в скаутский лагерь, но после него можно. Слушай, дай мне свой адрес, я тебе напишу.

– А можно мне тоже? – Мы посмотрели вниз на горку между нами. Джеймс проснулся.

– Нет, – сказал Марк.

– Ты живешь слишком далеко, – сказал я. – А то бы мы с радостью, – поспешил я добавить, увидев лицо Джеймса.

– Ничего не слишком, – запротестовал он.

– Джеймс, ты живешь на севере, а я на юге, и Марк под Лондоном.

– И что?

– В такую даль ты можешь поехать на две недели, но не в двухневный поход, в который пойдем мы с Марком.

Но я его не убедил.

Мы бы еще немножко подремали, но рядом с ерзающим девятилеткой не больно подремлешь.

– А когда ты сюда забрался? – спросил я вдруг, когда он, ворочаясь, чуть не спихнул меня с кровати.

– В полночь. Билли так храпел, не заснешь.

– Не может быть. В полночь мы еще…

Марк закашлялся. Джеймс оглянулся на него.

– …разговаривали, – закончил я, и Марку стало легче.

– Ну, значит позже. Да, уже светало.

Значит, он ничего не видел. Это хорошо.

– Я иду в душ, – объявил я.

– И я, – сказал хор из одного сопрано и одного тенора.

И мы приняли душ втроем. И снова помыли друг друга, что вызвало обычную реакцию.

– Хочешь уонка? – спросил Марка бестактный Джимми.

– ЧТО?

– Билли мне рассказывал, как ты ему показал, и мы попробовали, а еще мы пробовали с Мартином. Ну так как?

Марк посмотрел на меня. Я только пожал плечами.

– Почему нет, – сказал он.

И мы подчинились. И это было нечто, в присутствии сразу двух товарищей, у которых от меня не было секретов. Вообще-то вдвоем с Марком и вдвоем с Джеймсом было еще сильнее, но и так мы неплохо оттягивались. Приятно было находиться среди своих, которые тебя всегда поймут и все тебе позволят.

Мы испытали один за другим. Я сумел протянуть дольше всех, потому что очень хотел посмотреть на их моменты блаженства. У Марка получилось очень сексуально, он выстреливал струйку за струйкой, и вода не успевала их смывать. У Джеймса опять получилось потрясающе мило, когда он попал во власть непривычно глубокого физического удовольствия, и у него ослабели коленки. У меня же получилось приятно для меня, но смотреть было не на что. Хорошо хоть результат вообще был и имел правильный цвет. Я подумал, что надо еще потренироваться, чтобы получалось побольше.

И мы пошли на завтрак.

Одно из преимуществ уонка по несколько раз в день – уменьшается вероятность неловких случаев.

Что особенно актуально, когда ты голый. Утро было прекрасное. У нас не было лодки, но было множество развлечений. Я первый раз попробовал пострелять из лука.

Получилось не особенно.

Перед ленчем мы еще поныряли с трубками-масками, на этот раз вместе с Джеймсом, Билли, Джо и Ральфом. Нас отпустили без инструктора.

Когда после ленча мы проходили по пристани, со стороны моря донеслось «Ахой*!». Это был папа. Я запаниковал. Я не ждал его так рано и не успел ни с кем попрощаться. Я немедленно почувствовал, что с Марком хочу попрощаться наедине.

Мы посмотрели, как он завершает эффектный маневр причаливания: он аккуратно подвел шлюпку к пристани, оттолкнул нос, чтобы не ударить о доски, и небрежно сошел на берег с фалинем.

– Как отдохнули? Всем привет. Простите, что я одет, но в деревне публика так и ждала, не сниму ли я все до нитки по ходу отплытия. Да, я должен всем передать подарки и спасибо от всех Финчей и Эвансов за заботу о сыновьях. Родители далеко?

Мы все шумно поприветствовали его, и я отвел папу в главное здание, где он оставил одежду, немного смущенно, потому что еще не совсем привык. И мы пошли к доктору Роджерсу, который был очень рад, но сказал папе, что он не должен был им ничего покупать.

– Это вам спасибо за приятную компанию, и что дети могли лишний раз убедиться, что натуристы – нормальные люди. Да еще Мартин обучил нас спасению утопающих, а это может оказаться важнее всего на свете.

Папа в ответ пожал доктору руку.

И я подумал, что пора двигаться.

– Пап, мы еще успеваем поплавать с маской и трубкой?

– Да. Я надеялся привезти и твою мать, но она сказала, что ее никто не уговорит раздеться догола перед другими людьми, даже если это добрые знакомые.

– Не то, что ты, да? Тебе-то ничего?

– Да… почти. Но я буду рад нырнуть под воду.

И мы отконвоировали их обоих к бухточкам и заводям, которые исследовали последнее время, и еще раз окунулись в чудеса подводного мира.

Пока под вечер не случилось неизбежное – папа сказал, что нам пора. Я вдруг лишился голоса, и Марк тоже застыл неподалеку, притихший. Я отчаянно пытался найти выход.

– Пап, а если мы поедем прямо сейчас, можно я попозже вернусь и переночую здесь? Пожалуйста.

– Прости, Мартин, завтра нам рано вставать, а ты еще не упаковался.

– Я вернусь рано-рано утром и все успею.

– Сын, так вопрос не стоит. Я понимаю, ты хочешь со всеми попрощаться, но нельзя объять необъятное. Нам выезжать в девять утра.

– Если я отплыву отсюда в шесть, я буду в отеле в четверть восьмого, и все успею.

– Ты же знаешь, что по утрам ты ни на что не способен. Ты просто проспишь.

Мы еще немножко поспорили, но мои аргументы его не тронули. Наверно, он уже начал переключаться с отпускного настроя на рабочий.

– Ладно, – сказал я обиженно. – Но я должен кое-что забрать из домика Марка.

– Хорошо, только не задерживайся.

Я увидел, что Марк молча стоит и смотрит, и позвал его кивком. Он пошел за мной, и как только мы скрылись из виду, я остановился. Джеймс, к счастью, за нами не увязался, потому что прощался с остальной компанией.

– Ты правда приглашаешь меня в поход через месяц?

– Ага. Только позвони сначала.

– Позвоню. Хочешь, я вернусь сегодня ночью?

– Так твой папа не разрешил же?

– Я тайком.

– Да? А как ты поплывешь в темноте?

– Подумаешь.

– А Джеймс? Вы ведь спите вместе?

– Поспит для разнообразия в своем номере.

– Все равно ничего у тебя не выйдет.

Ах, так? Значит, мне слабо?

– Ты, главное, оставь для меня место в кровати. А если ты будешь спать, я разбужу тебя уонком.

Он улыбнулся, но вдруг помрачнел. Что-то я не то сказал. Марк помолчал, а потом признался:

– Так ты заметил, что я тебя тогда дрочил? Ночью, пока ты спал?

На этот раз онемел я.

– Так вот почему мне снился секс. Нет, я не проснулся. Но, Мартин… зачем?

Наступила очередная пауза. Он не улыбался, он был смущен.

– Прости. Я виноват. Просто ты был рядом, и мне хотелось тебя потрогать, и я думал, что ты проснешься, но ты все не просыпался, а потом… а потом взял и приехал. Вдруг.

– Приехал?

– Ну да. Выстрелил спанком. Прямо на меня. Это так называется, «приезд».

– А. Гм. Слушай, в следующий раз сначала разбуди меня, чтобы я ничего не пропустил, ладно?

Он посмотрел на меня и улыбнулся коварнейшей улыбкой.

– Будь спок.

И мы пошли вперед.

– Только ты все равно не приедешь.

– Когда ты меня разбудишь?

Он рассмеялся, а потом вдруг положил руку мне на вилли и шарики.

– Нет, я тебя замучу, пока ты не попросишь пощады. Я имел в виду, не приедешь сегодня ночью.

– Вот увидишь.

Тогда он огляделся, и, убедившись, что никто не подсматривает, шагнул ко мне и поцеловал в губы.

– Тогда смотри, не подведи меня.

И пошел в сторону домика. А я стоял, глядя ему вслед и не веря, что позволил ему такое, и что он такое сделал.

Попрощавшись, и наполовину обещав еще встретиться, мы отчалили и взяли курс на материк.

Папа и мы с Джемсом уже оделись, конечно. В этот раз я рулил, потому что официально это считалось моим последним плаванием, после которого мы возвращали шлюпку в доки. Настал мой черед показать папе, что я тоже кое-чему научился по части парусных гонок, и я задал жару бедной шлюпке, не меньше, чем папа. А он только улыбался. Я постарался выйти как можно точнее к причалу, а двое моих матросов, опустив по моей команде паруса, приготовились отталкиваться, и мы не очень ударились.

– Дружище, в следующий раз поверни чуть раньше, – сказал отец.

– О'кей, пап.

– Вообще-то я думал, что мы причалим к докам. Хотя, наверно, можно договориться, чтобы они сами забрали ее отсюда.

– Не надо, – сказал я быстро. – Я сам ее переведу, утром.

– Ты уверен? Тебе придется встать пораньше.

– Можно мне тоже? – спросил Джеймс.

– Посмотрим, – уклонился я.

У меня будет реальная причина отсутствовать с утра, и они не догадаются, что я шлялся всю ночь.

Обед прошел тихо. Все устали, и были задумчивы из-за того, что отпуск кончился. Когда Джеймса отправили спать, глаза у него подозрительно блестели.

Я скоро пошел следом под предлогом сбора вещей.

Он был у меня в номере, сидел на кровати и не двигался. Когда я вошел, он поднял голову.

– Я больше тебя не увижу после этой ночи.

И он так это сказал, что я перепугался.

– Увидишь, увидишь. Ты ведь приедешь на следующий год?

– Так то в следующем году. А сейчас больше не увижу.

Я подумал, уж не подслушал ли он нас с Марком.

– Завтра еще увидишь. А еще можешь написать и позвонить.

– Да, только… я не хочу, чтобы это кончилось.

Я вздохнул. Понятно, куда он клонит.

Он так устал, что был не в силах идти под душ. Я велел ему идти спать к себе, чтобы выспаться как следует. Я сказал, чувствуя себя гадом, что мы увидимся утром. Но он, наверно, так устал, что ушел без малейшего бурчания.

Я запихал большую часть пожитков в чемодан, наскоро помылся в душе, не отвлекаясь на измерение и прочее – у меня теперь завелись занятия поинтереснее. Я поставил будильник на полночь. Я решил взять его с собой, чтобы вовремя отплыть с острова.

Только я уснул, как он зазвонил мне в ухо из-под подушки.

Я поспешно выключил сигнал и, спотыкаясь в темноте, принялся искать по всему номеру шорты, футболку и обувь. Одевшись, я бесшумно вышел из номера, бережно манипулируя дверной ручкой и дверью. На цыпочках я спустился по винтовой лестнице и вышел через дверь в сад. С ней я был особо осторожен. Она была тяжелая, и хотела хлопнуть так, чтобы перебудить весь дом.

На улице меня охватило ликование. Не часто мне доводилось в жизни оказаться на улице среди ночи, Ощущение было восхитительное. Порочное, но восхитительное. А еще было прохладно, а я так легко оделся. Я прокрался по территории отеля, и, ежась от мысли, что кто-нибудь меня увидит, и что он скажет четырнадцатилетнему подростку, разгуливающему поздней ночью, я бесшумно припустил к пристани.

Шлюпки не было.

Я постоял, тупо глядя перед собой. Но ее действительно не было. И что… и кто… и зачем… И что мне делать? Обратиться в полицию? «А что ты там делал ночью, сынок? А где твои родители? А куда ты собирался плыть?» «Сэр, помогите, мне, пожалуйста. Я хотел провести ночь в постели со своим другом, который ждет меня на острове натуристов. Мои родители ничего не знают.» Да уж, поможет мне полиция.

Потом мне пришла мысль, что шлюпку могли забрать на стоянку, хоть мы и не просили. Я отправился к докам, подобрался как можно ближе и стал рассматривать шлюпки, пришвартованные в сотне ярдов* от берега. Одна из них могла быть моей. Что же делать? Вернуться в отель, не выполнив обещания перед Марком? А если я подберусь поближе вплавь, найду я свою?

Торопясь, чтобы не передумать, я снял обувь и оглянулся в поисках подходящего тайника. Неподалеку были сложены старые и довольно ветхие верши для омаров. Всю неделю они лежали тут, и никто их не трогал. Идеальное укрытие. Я сдвинул две верхние, положил обувь в третью и задумался. Что делать с остальной одеждой? На острове она мне ни к чему, а если я в ней искупаюсь, она будет мокрой. Но не рискую ли я, если разденусь здесь и нырну в море голым?

Зубы у меня уже начали стучать, но больше от приключения, чем от холода. Я послал осторожность к черту, снял шорты и футболку, засунул их в вершу, и нервничая, как никогда не нервничал, раздеваясь на острове, повернулся и совершил пробежку нагишом до воды.

И опять вода показалась на удивление теплой после ночного воздуха. Я быстро подплыл к скоплению шлюпок. Где же моя? Я поплыл вокруг и наконец увидел ее. Ее, наверно, поставили на якорь совсем недавно, и паруса остались неубранными. Вот и хорошо, сэкономлю время.

Я по-быстрому и по-тихому установил кливер, потом взялся за грот. Управившись с парусами, я отцепил чалку от буя. Ветра почти не было, так что двигался я медленно, но это было даже кстати в неверном и временами пропадающем свете луны. Поблизости от города еще ничего, но на большой воде я начал терять ориентацию. Целую вечность я плыл в мучительных сомнениях, пока не услышал шум прибоя и не разглядел темную массу острова. Судя по очертаниям леса, это был остров, на котором мы купались. Я обогнул его, радуясь хорошо различимым барашкам на прибрежных отмелях. И стоило мне выплыть из-за оконечности, я увидел сигнальный огонь на краю острова натуристов.

Ух. Я практически на месте.

Дальше все было легкотня, если не считать того, что теперь зубы у меня стучали уже от холода, а не от возбуждения, хотя я совершил целую кучу подвигов. Сбежал из отеля. Разделся в общественном месте. Добрался вплавь до своей лодки. Провел ее по темному морю. Нашел нужный остров. Осталось только встать на якорь, добраться до берега и прошмыгнуть туда, куда пригласил меня друг. Вау!

Так и дрожа от холода, возбуждения и нетерпения, я опустил паруса, подгреб на веслах к пристани и встал на якорь, стараясь действовать как можно тише. Я пошел, стараясь держаться в тени, мимо главного здания, но только поравнялся с дверью, как она распахнулась и меня залило светом с головы до пят. Я застыл, как испуганный кролик в лучах фар. Хуже не придумаешь. Голый. В неположенном месте. Разоблаченный. Весь мой энтузиазм испарился, я был в ужасе от неотвратимых бед.

– Привет, Мартин, – произнес голос. – Я и не знал, что ты ночуешь здесь. Приятных снов.

– С-спасибо, – пробормотал я, насилу двигаясь с места. Выбравшись с освещенного участка, я остановился, и мое настроение понемногу поднялось. Я начал смеяться над собой. Идиот! Чего ты испугался, что голый? Это же нудистский остров! И тебя здесь все знают – ты же ходил перед ними всеми по сцене в раскрашенном виде!

Улыбаясь на радостях, что все обошлось, и постепенно возбуждаясь, я нашел домик Марка. В окнах было темно. Я осторожно открыл дверь, вошел, закрыл дверь и постоял, прислушиваясь. Когда я начал различать звуки кроме биения собственного сердца, я услышал, что в домике кто-то есть, и что это дыхание мне знакомо – это Марк! Он спал.

Дрожа, я встал на колени у изголовья и посмотрел на него.

Как раньше смотрел на спящего Джеймса.

Как и мой маленький братик, Марк выглядел умиротворенным, ангельским, только постарше. И после всех волнений и приключений я ощутил полное торжество. Триумф и невероятной силы притяжение к этому мальчику, который спал передо мной.

Немного согревшись под крышей и от тока крови, которую гнало мое колотившееся сердце, я склонился еще ниже и коснулся губами его губ.

Он не пошевелился. Так, что дальше?

Я отвел его волосы со лба. Я погладил его щеку, подбородок, приложил ладонь к его губам, потом еще раз поцеловал его.

Не помогло.

Тогда я вспомнил предыдущую ночь, когда он заставил меня – как он выразился? приехать? – во сне. Может, мне сделать то же самое? Нет. Я хочу, чтобы мы были вместе в… это… не знаю, в чем, но вместе.

Я медленно откинул одеяло, чтобы забраться в постель, и при этом открыл его вилли.

Он был тверденький.

Я удивленно оглянулся на лицо Марка, но Марк не подавал признаков пробуждения. Вилли выглядел так мило, что мне захотелось поцеловать его и даже подержать во рту, как мы делали друг с другом в первый раз.

Я осторожно лег рядом, что было довольно сложно, потому что мои бедра оказались на подушке, мой вилли лег ему на лицо, а ноги мне пришлось согнуть, потому что от коленок до стены оставалось слишком мало места. С предельной осторожностью я высунул язык и лизнул кончик этой прекрасной вещи, оказавшейся у меня под носом.

И сразу понял, едва ощутив ее соленый вкус, что не смогу остановиться. Нежно-нежно я охватил ее губами, смочил слюной, чтобы лучше скользило, и начал массаж.

Сам не знаю, сколько это продолжалось, когда откуда-то между моих ног послышался стон, и возглас «А?…»

Я не ответил, потому что мне показалось, что если я остановлюсь, Марк заплачет. И после недолгого молчания я услышал вздох облегчения, а потом…

А потом мой собственнный вилли увлажнили, согрели и заключили в объятия.

Целую вечность мы заполняли рты друг другу вот так, и постепенно наши руки подключились к игре с шариками, и вокруг основания наших вилли, и среди пубертатных волосиков. Соленый вкус у меня в рту все усиливался, и я не переставал глотать слюну. Я надеялся, что Марк не описился, да нет, я точно знал, что он не описился. Я ему доверял, до и вкус этот не ассоциировался с запахом мочи.

Я начал свою работу раньше, и Марк уже был тверденьким, а я сначала был замерзшим, так что не удивительно, что Марк первым вдруг простонал, а в следующий момент мой рот наполнился его спанком. Когда Марк делал это со мной, он все проглотил; к тому же я все равно задвинулся слишком далеко, так что я пошел по тому же пути. И потом еще долго продолжал глотать и глотать, потому что никак не мог избавиться от вкуса. А потом расслабился, а Марк ускорил темп, заработал энергичнее и я, продержавшись лишь немногим дольше его, сам выдал в его рот свое скромное подношение.

Потом мы отдыхали. Мы просто были не в силах шевелиться.

– Я думал, ты никогда не приедешь, – сказал он наконец.

– Так я замерз. Мне же надо было сначала согреться.

Судя по паузе, до него дошло не сразу.

– Фу, какой идиотизм. Я имел в виду, что не верил, что ты решишься… ради меня… – добавил он неуверенно.

– Я хотел… попрощаться как следует. И потом, я же обещал.

– Иди сюда.

Я решил, что он хочет поговорить лицом к лицу, а не к моему мягкому в данный момент вилли. Я развернулся, чуть не свалившись с кровати, лег рядышком и с облегчением натянул на нас одеяло. И заглянул Марку в глаза, прямо в эти завораживающие глаза.

– Ой! Чуть не забыл. Я должен поставить будильник… Ой!

– Что?

– Я оставил его вместе с одеждой на материке.

– ЧТО? Где ты оставил одежду?

Мне пришлось рассказать всю историю, но к концу мои мысли стали путаться, и паузы делались все дольше. Да и у него глаза уже слипались.

– Марк. Марк!

Он открыл их с усилием.

– Марк, мне надо поставить будильник. На пол-шестого. Если я опоздаю, они узнают, где я был.

Он насилу управился с будильником, ворча, что пусть узнают, ему все равно. Я решил принять это как комплимент. Наконец мы снова легли спокойно.

– Мартин.

– Да?

– Знаешь, я… я люблю тебя, понимаешь?

Будь это кто другой, я бы бросился бежать куда подальше. Но я не нашел ничего умнее, как сказать:

– Мальчики не любят мальчиков.

– А я люблю.

Я промолчал. Я так и уснул, оздаченный его словами.

Будильник, как мне показалось, зазвонил в тот же момент.

Но по светлеющему небу я понял, что мы все-таки спали. Мои мозги умоляли дать им поспать еще, что сон важнее всего на свете, что я заболею, если не посплю, что у меня не хватит сил справиться с парусами. Марк выключил будильник и посмотрел на меня затуманенным взором. Я повернулся к нему:

– Мне надо идти.

– М-м-м.

– Я напишу.

– И позвонишь?

– Да.

– Правда, позвони. И приезжай, чтобы сходить в поход. Жаль, что я не могу взять тебя с собой сегодня.

– Да, насчет того, что ты сказал вчера.

– М-м?

– Что ты меня любишь. Ты что, забыл?

– М-м.

– Разве бывает, чтобы два мальчика любили друг друга?

– Наверно. Я тебя люблю.

– Тогда, наверно, я тоже тебя люблю.

И мне пришлось побороться, чтобы вырваться из неожиданного крепкого объятия. Я понимал, что мне надо идти. И скорее, пока не проснулась деревня, не говоря уже о родителях. В конце концов я просто поцеловал его в губы, выскочил из постели и выбежал из дома, не попрощавшись.

На улице было еще холодно, и я побежал к лодке во весь дух, чтобы согреться и чтобы меня больше никто не задерживал по дороге. Пока я добрался до места, глаза у меня затуманились. Я так громко топал, что не слышал, как он бежал за мной, пока не забрался в лодку. Я отвязал канат, скорее наощупь, чем на глаз, и отгреб на веслах, не отрывая глаз от совершенной фигуры Марка. Мой друг… мой любимый… мой товарищ… как я выживу целый месяц без него? Что он во мне нашел?

Паруса я поднял кое-как. Не глядя. Но в конце концов сел за руль и поплыл прочь, все дальше, маша рукой, беззвучно крича, что напишу, позвоню и приеду…

Я плохо помню, как добрался назад, помню только пустоту и дрожь. И только завидев стоянку, я подтянулся. И потом мне уже некогда было отвлекаться. Но когда я решил, что привел лодку в тот вид, в котором ее нашел, я заметил движение на берегу.

Двое рыбаков. Спускаются к воде, фак.

Я попытался бесшумно скользнуть в воду с дальнего от берега борта. Но получился громкий всплеск, а шлюпка закачалась. Я нырнул поглубже, чтобы меня не было видно. И в результате сам не видел их.

Главная проблема была, что я должен был плыть. Я не мог неподвижно лежать на воде из-за эффекта субмарины. Ни страх, ни холодная вода не убрали мой перископ, все еще не успокоившийся после переживаний этой ночи. А все Марк!

Но если грести, то туда, где я оставил одежду. Я поплыл к причалу. Рыбаки стояли и с интересом наблюдали за моим приближением. Когда я оказался в пределах слышимости, один из них что-то мне крикнул. Я остановился, развернувшись в воде вертикально.

– Простите?

– Я говорю, держись подальше от этой лодки.

– А. Я ее брал на прокат на неделю. Я в ней забыл одну вещь.

– Все равно, она больше не твоя. Держись от нее подальше.

– А ее надо было вернуть только сегодня утром. Так мне папа сказал.

– Ах папа сказал. Много он знает, твой папа.

Не сразу, но я нашелся, что ответить:

– Много не много, но он платил за прокат.

Рыбак молча посмотрел злобным взглядом. Я снова начал плыть. Он сплюнул в воду. Я посмотрел, куда он попал, чтобы оплыть это место стороной. Рыбаки ушли.

Я преодолел последние тридцать ярдов* с такой скоростью, что поставил бы рекорд, будь это чемпионат по плаванию. В последнюю секунду, перед тем как мой живот покинул защищавшую мою скромность воду, я огляделся. Слава Богу, никого. Я совершил спринтерский забег к сложенным вершам для омаров, чуть не споткнувшись на неровных плитках, нашел свой штабель, лихорадочно откопал нужную вершу и вытащил одежду. Даже не попытавшись вытереться, я натянул шорты и остановился, переводя дух.

Потом надел футболку, обулся, не забыл забрать будильник и, попытавшись принять невозмутимый вид, зашагал к отелю.

Проникнуть внутрь оказалось легче, чем сбежать; я с облегчением добрался до своего номера и чуть не рухнул в изнеможении на пол, едва закрыв дверь и почувствовав себя в безопасности. Я уже стаскивал с себя мокрую одежду, когда из кровати вдруг послышался голос.

– Ты где был?

О нет.

– Ходил купаться.

– Утром? Ты?

– Да. Захотелось искупаться.

– Почему меня не позвал?

– Ты, наверно, спал.

– Нет, не спал. Ты мог меня разбудить.

– Мог, мог. Мне надо было кое-что сделать одному.

– Г-м.

– Сколько времени?

– Не знаю. Твой будильник пропал.

Ах да, он был у меня в кармане шортов. Которые я только что бросил на пол.

– А почему у тебя одежда мокрая?

– Я не взял полотенце.

– Почему?

– Не подумал. Слушай, я иду греться в душ.

– Ладно.

Он то ли обиделся, то ли устал. А то бы выскочил из постели пулей.

Я забрался под теплые струи и расслабился по-настоящему. Усталость накатила на меня волной, и я почувствовал, что должен поспать хоть часок или сколько там осталось до завтрака. Я чуть-чуть понежился в душе, вытерся досуха впервые за много часов и забрался в постель рядом с настырно вторгшимся на мою территорию Джеймсом.

– Ты плавал на остров к Марку.

Он не спросил, он объявил, как о факте. Мне оставалось опровергнуть или согласиться.

– Да.

– Ох. – Он помолчал. – На лодке?

– Да.

– Когда ты уплыл?

– В полночь.

– В темноте?!

– Да. Я хотел попрощаться.

– Ты же попрощался вчера.

– Я хотел попрощаться как следует.

Пауза. А потом тихим-тихим голосом:

– Он тебе очень дорог?

Теперь я не сразу решился.

– Да. Да, он мне очень дорог.

– Дороже меня?

Господи, что мне ответить?

– Нет. Просто он старше, он мне почти ровесник.

– Я не виноват, что я маленький! – Он чуть не ревел.

– Не виноват, не виноват. Да это не важно. Мы просто… просто мы знаем одни и те же вещи.

– Какие?

– Ну, мы проходили одно и то же в школе, и другие вещи.

– Я тоже знаю.

– Но не столько. Слушай, ты мне очень дорог, и я хочу, чтобы мы остались друзьями. Настоящими друзьями. Можно же назвать близким другом человека, если ты спал с ним в одной постели?

– Наверно.

– Ну вот, мы же спали вместе. И много раз, правда?

– Да.

– И потом… ты же меня поцеловал. Помнишь?

Он замолчал, бросив на меня смущенный взгляд.

– Иди сюда.

Он заерзал, подобрался поближе и вопросительно заглянул мне в глаза. Я взял его и обнял обеими руками. И вернул ему поцелуй.

И я не чувствовал себя – и не был – предателем по отношению к Марку. Ведь это был мой братик. Совсем другое ощущение. И он порывисто вздохнул, и мы полежали так, пока будильник в моих мокрых шортах не объявил, что пора вставать.

Силы встать мне дало только понимание, что сейчас никак нельзя навлекать на себя подозрения.

И перспектива поспать в поезде.

Первое, что сделал папа, заглянув в номер, когда мы мылись в душе, – спросил меня, вернул ли я шлюпку. Я не предупредил Джеймса, чтобы он не распространялся о моем ночном плавании, и мне осталось положиться на его здравый смысл.

– Да, – сказал я. – То есть нет. Ее кто-то уже отвел на стоянку.

– А, ну тогда все в порядке. Надеюсь, тебя никто не засек в доках?

– Нет, я туда не лазил.

– Хорошо. Увидимся внизу, мальчики.

– Хорошо, – сказали мы хором.

Чему я научился за эти каникулы: я теперь нисколько не стеснялся, что папа увидит меня голым. И еще я теперь не смущался мыться в душе вместе с другими.

Мы быстро позавтракали и быстро упаковались, потому что наши родители хотели выехать пораньше.

Прощание вышло сложное. Мистер и миссис Эванс поочередно обняли меня и поблагодарили за то, что хорошо заботился о Джеймсе и устроил ему незабываемые каникулы. А он стоял и смотрел в пол. Не знаю, о чем он думал. Когда его родители наконец ушли, он бросил на меня быстрый взгляд и отвел глаза. Они по краям покраснели.

– Пока, – сказал он.

– Пока, Джеймс, надеюсь увидеть тебя через год.

– Ага.

И он пошел за взрослыми Эвансами к такси. Мне стало очень грустно. Я не ждал, что он меня поцелует при всех, но на надеялся на что-нибудь более теплое. Он был моим братом. Мы с ним… у нас ним все было общее эти две недели. Я здорово рисковал ради него. Я нагнулся, чтобы поднять чемодан и нести к нашему такси, которое как раз подъехало и встало за такси Эвансов.

Послышался топот, я распрямился и едва не был сбит с ног, когда он прижался головой к моей груди. Руки обхватили меня за туловище.

– Не хочу через год, – провыл он. – Хочу раньше.

Мой братик все-таки подошел проститься.

К главам 9-10       К главам 13-14