Глава 13

По дороге домой я действительно поспал.

Дома на меня напала тоска и скука. В знакомых стенах оказалось неуютно без двух моих лучших друзей. Я бродил по комнатам неприкаянный, не зная куда приткнуться.

Но потом объявил маме с папой про задуманный поход с Марком, и они вроде не стали возражать, и у меня появилась перспектива.

Дни тянулись невыносимо. В конце второй недели пришла открытка от Эвансов, подписанная всеми тремя. Внизу было приписано: «Жаль тебя здесь нет твой Джеймс».

Мне тоже было жаль. Больше всего мне было жаль, что надо маяться еще две недели.

А потом во вторник…

С этого места я начну рассказывать покороче, потому что следующие полгода были самыми скверными во всей моей жизни, и лучше обойтись без особо подробных воспоминаний. Хватит главных моих поступков, мыслей и терзаний.

Во вторник отец вскрыл толстое письмо, начал читать, и по мере этого чтения лицо у него делалось все серьезнее и серьезнее. Несколько раз он бросал на меня непонятные взгляды, такие странные, что я стал их замечать. Дочитав, он посидел молча, тупо глядя в пространство. Мама была на кухне.

– Пап, что-нибудь случилось?

– Э-э… Гм. Да. Э-э…

Я ждал. Наконец он решился.

– Мартин, когда ты был у Марка, ты ничего не заметил?

– В смысле?

– Так, вообще. Он не… он не делал ничего подозрительного?

– Нет. Это от него?

– От доктора Роджерса. Понимаешь, случилась нехорошая вещь. Ох… Не знаю даже, как тебе объяснить…

Он побарабанил пальцами по столу.

– Марк здоров? Что с ним? Ты помнишь, мы с ним идем в поход.

Он посмотрел на меня мрачно.

– Мартин, об этом теперь, к сожалению, не может быть и речи. Я понимаю, что вы подружились и все такое, но никаких походов не будет.

– Да что случилось? Он жив? Папа… – Я дико перепугался. Только не это. Марк не мог умереть. Господи, пожалуста.

– Да жив он, жив, только… Э-э…

Опять долгая пауза.

– Ну папа! Он мой друг. Скажи, что случилось.

– Эх, бедняга. Ну, в общем… в общем, на той неделе его отправили из скаутского лагеря за… за… из-за некрасивой истории с другим скаутом.

– Что значит – некрасивой истории?

– Мартин, ты еще слишком молод, ты не поймешь.

– Папа, мне четырнадцать, а ему пятнадцать. Мне ты можешь объяснить, что он натворил.

Папа поднял брови.

– Ты знаешь, что такое мастурбация?

Я признался, что никогда не слышал этого слова.

– Я так и думал. Это когда человек играет с половыми органами, чтобы возбудиться.

– А. Тогда знаю.

– Мартин показывал другому мальчику, как это делается.

– Понятно.

– И их застукали.

– И все?

– Что значит все? Скауты не могут заниматься такими вещами.

– А я думал, это все делают.

– Много ты понимаешь!

– Подожди, так ты хочешь сказать, что Мартин показывал ему, как… как… – я пытался найти безопасные слова, чтобы не сердить папу, – …ну, как сделать, чтобы… э-э…

– Да, да.

– И за это его выперли из лагеря?

– Да. И он признался, что испытывает влечение к мальчикам.

– Он – извращенец?

– Да. Можно сказать и так. В общем, ни о каком походе не может быть и речи, тем более вдвоем.

– Но мы же спали у него в домике на одной кровати, и он мне ничего плохого не делал.

– Делал – не делал, я не собираюсь рисковать. А точно он ничего тебе не делал?

– Конечно, нет. Мы же с ним друзья.

– И все-таки, постарайся припомнить. Точно не было никаких… поползновений?

– Нет.

– Тогда хорошо. Бог миловал. Но все равно, больше он тебе не друг.

– То есть как? Он мой друг, и я хочу пойти с ним в поход на следующей неделе.

– Мартин, даже не думай.

– Почему?

– Потому что это опасно.

– Что тут опасного?

– Он может начать тебя домогаться.

– В смысле?

– Мартин, это серьезно. Лучше бы тебе не знать, но существуют разные мерзости, которыми занимаются гомосексуалы. Держись от них подальше.

– Пап, если он такой плохой, почему на острове он был такой хороший?

– Не знаю, благодари свои счастливые звезды. Но второго шанса я ему не дам.

– Да что он может мне сделать?

– Я уже сказал, хватит об этом. Твое счастье, что ты его больше не увидишь.

– Но он мой друг. Я хочу его видеть… – Но в этот момент я стал задыхаться, потому что испугался, что в самом деле больше его не увижу. Никогда.

– Я тебе запрещаю. Прости, но иногда решения должны принимать мы с мамой. И в этом вопросе я буду непреклонен. Вырастешь – еще поблагодаришь меня, когда узнаешь, на что способны гомосексуалы. А сейчас хватит об этом. Отныне никаких контактов. Я напишу доктору, успокою его на твой счет, и делу конец.

– А можно мне посмотреть письмо?

– Нет. Извини.

– Пап…

– Мартин, нет.

– Это нечестно. Он – мой друг, и я ему верю. Ты не имеешь права решать, с кем мне дружить.

– Не груби отцу.

– Не имеешь.

– Сынок, отправляйся в свою комнату и остынь малость. Я понимаю, для тебя это потрясение, но тебе придется привыкнуть.

– Папа, это нечестно…

– Все, иди.

– Папа…

– Выполняй!

И несмотря на все свое горе я понял, что раз он заговорил со мной по-флотски, спорить бесполезно. Я убежал к себе наверх, задыхаясь от кома в горле, захлопнул дверь и заперся на ключ.

Слезы. Тошнота. Горечь унижения. Жалость к себе и к Марку. Безмолвное возмущение несправедливостью взрослых. Боль утраты. Отчаяние. Тошнота. Снова слезы. Одиночество.

Мне нужно было увидеть это письмо. Особенно адрес. Несколько дней я слонялся по городу, как тень, стараясь как можно меньше времени проводить дома. Потом в уик-энд родители собрались в ресторан; я отказался, столик уже был заказан, они поворчали, но пришлось ехать без меня.

Наконец я оказался дома один. Письмо нашлось в папином столе.

В основном там просто описывалось, что случилось, только подробнее, чем рассказал папа. Марка поймали, когда он делал уонк другому скауту, и обоих выгнали домой с позором. Родители его распросили, и он сказал, что девчонки его не привлекают, а мальчики привлекают, и что он не раскаивается, и что он не причинил вреда ни себе, ни другому мальчику.

Они устроили ему разнос, запретили ходить к скаутам, допросили с пристрастием о наших с ним занятиях, но он ничего не сказал. Только что мы не делали ничего дурного или постыдного.

Молодец Марк!

«Очевидно, – говорилось далее в письме, – вы не захотите, чтобы Мартин продолжал дружить с Марком. Мы объяснили ему это, и тут он, наконец, сбавил тон. Я уверен, что он испытывает влечение к вашему сыну, и, разумеется, мы это пресечем. Между прочим, когда мы провели беседу о Мартине, Марк удалился в свою комнату и с тех пор не идет на контакт. Одно это свидетельствует, какая опасность грозит Мартину, если их снова оставить вдвоем.

Я сожалею о случившемся. Возможно, вы могли бы выяснить у Мартина, не имело ли место неподобающее зондирование почвы или что похуже. И если что обнаружится, я бы просил вас сообщить, потому что тогда нам придется вернуться к этому вопросу».

На этом письмо заканчивалось.

У меня в голове не укладывалось, как врач может говорить такие гадости о собственном сыне. Марк не лез ко мне и ни к чему меня не принуждал. Зачем делать из него пугало?

Весь вечер я ломал голову, пытаясь понять, почему они так на него взъелись. И, наверно, заснул, потому что не слышал, как вернулись мама с папой. Но я часто просыпался, и каждый раз так хотел увидеть рядом с собой Марка, что мне опять делалось плохо, и я дрожал с головы до ног.

Два дня я хлопал парусами, а на третий вышел на траверз. Я отправлю Марку письмо. Я напишу, что все равно хочу дружить с ним, если он обещает не делать со мной ничего опасного.

Несколько дней я мучительно искал слова. Потом оказалось, что уже воскресенье, и невозможно купить марку. А в понедельник я не успел отправить свое письмо, потому что пришло письмо от него.

«Мартин, ты уже знаешь, что случилось, и что я виноват. Мне так стыдно, так стыдно. Дома у меня теперь собачья жизнь, никто со мной не разговаривает, от меня шарахаются, как от маньяка. Их как будто подменили. Мое мнение никто не спрашивает, а если бы спросили, я бы сказал, что все, чего я хочу – это быть твоим другом и быть рядом как можно больше. Я не маньяк, я не собираюсь над тобой извращаться. Я бы просто был счастлив быть с тобой рядом, как на острове.

Я связан по рукам и ногам. Если я хочу выйти на улицу, спрашивают, куда я иду, когда вернусь, с кем встречусь. Это невыносимо. Меня забрали из местной школы, где все мои знакомые, и записали в школу на другом конце города, где меня никто не знает. Бога ради, не проговорись, что любишь меня (я ведь знаю, что ты любишь), а то с тобой будет то же самое.

Мне пора. Я почти все время под надзором. Я еще напишу. Люблю тебя. Марк»

– Что-то важное? – спросил отец.

– Не, это от школьного знакомого. – Я пытался говорить небрежным тоном, хотя у меня кишки узлом завязались. Я пробормотал извинения, ушел к себе в комнату и перечитал письмо раз двадцать, чтобы ничего не пропустить.

И перечитал собственное письмо, добавил пару слов, купил марку и отправил.

Через два дня нам позвонили. Я успел услышать только, как отец сказал: «От него?» – и прикрыл дверь, отрезав остальное. Окончив разговор, отец вызвал меня пред свои очи.

– Звонил доктор Роджерс. Он сказал, что ты написал Марку.

– И что? Имею право, он мой друг.

Я решил не сдаваться. Чего они, в самом деле. И все равно поздно отпираться, раз они прочли мое письмо.

– И что ты ему написал?

– А доктор Роджерс тебе не сказал?

– Не увиливай. Что было в письме?

– Я написал, что остаюсь его другом.

– И все?

– Ну да.

– Мартин, я же сказал тебе, что ты ему больше не друг. Признай, что тебе с ним дружить нельзя.

– Не могу. Потому что это неправда.

– Я приказываю тебе порвать с ним.

– Не могу. Я не предатель. Ты сам учил меня не сдаваться.

Мы воззрились друг на друга. В этот момент я был зол на него не меньше, чем на мать во время отпуска.

– Так, больше ты ему писать не будешь. Понятно?

– Пап, ему нужна помощь.

– Не от тебя.

– С ним обращаются несправедливо и жестоко.

– Откуда у тебя такие сведения?

Я прикусил язык. Я не собирался сообщать, что получил письмо от Марка.

– Ты сам рассказал. Все на него напали из-за ерунды.

– Вот как? По-твоему, приставание к другому мальчику – ерунда? Если бы ты совершил такое, я бы сгорел со стыда, не меньше, чем доктор Роджерс. Марк получил по заслугам.

– Неправда, – сказал я, стараясь говорить медленно и твердо. – Никто не заслуживает такого.

И вышел, удалившись в свою комнату.

Итак, писать ему больше нельзя. Поехать к нему нельзя. А если… а что если позвонить? Но ведь придет счет. Мы не так часто звоним по межгороду. Но я могу попробовать дозвониться и попросить его перезвонить мне.

И я попробовал, когда мамы с папой не было дома, но попадал на его родителей или на Билли и Роуз. Они что, тоже против него? Я ничего не узнал, потому что ни разу не сказал ни слова.

Я строил планы съездить в Лондон и попытаться найти их дом. Я уже почти решился объявить родителям, что меня не будет целый день, когда мне пришло еще одно письмо. С его почерком на конверте. Я поспешно подобрал его с коврика под дверью, поднялся к себе и вскрыл, опять весь дрожа.

«Мартин, мне так плохо. Они попытались отобрать у меня твое письмо, но я убежал с ним в туалет и спустил в унитаз, чтобы они не прочитали. Прости. Мне так хотелось сохранить его. Сил моих больше нет. Пусть я – извращенец, но я никому не причиню зла. А папа водит меня к своему знакомому, который руководит специальной клиникой. Мне показывают картинки с мальчиками и мужчинами и тут же бьют током. А я думаю только о тебе, какой ты замечательный друг и как ты был добр ко мне. Я больше не могу. Все друзья от меня отвернулись, к нам приходят письма с угрозами, даже Билли и Роуз дразнят из-за меня.

Прости, но я решил, что так продолжаться не может. Я еще не знаю, как я это сделаю, но лучше смерть, чем такая жизнь. Я не смогу встретиться с тобой, и, пожалуйста, не пытайся мне писать, потому что будет только хуже, и тебе, и мне. Прощай. Вспоминай меня иногда. Я по-прежнему люблю тебя и теперь уж точно никогда не разлюблю. Хорошие у нас были каникулы. Марк»

Я перечитал письмо с растущим ужасом, невыносимым, тошнотворным. Я помню, что заорал во все горло: «НЕТ!!!» – и рухнул на пол.

Когда ко мне вернулись чувства, я лежал на кровати, мама баюкала меня, как пятилетнего, а папа сидел у изголовья и читал мое письмо. Я потянулся за ним слабой рукой, но ничего не вышло. У меня не хватило сил поднять ее.

– Позвони им, – прохрипел я. Папа ответил мрачным взглядом. – Папа, СПАСИ ЕМУ ЖИЗНЬ!

Он посмотрел на меня ошеломленно, но потом, надо отдать ему должное, побежал вниз к телефону.

Мы прислушивались. «Алло? Доктор Роджерс? Джордж Финч. Слушайте, Мартин только что получил письмо от Марка, он пишет, что задумал самоубийство. Вот, я вам прочитаю… Простите?»

Долгая пауза. «Боже… О нет. Ох… Ох, мне ужасно жаль. Не знаю, что сказать… Да… Да… Все, что можем… Да, я скажу ему. Хорошо, буду ждать вашего звонка».

Я уже знал, что он скажет. Пока он поднимался по лестнице, я начал плакать. Когда он вошел, я отвернулся к стене, чтобы он не видел.

– Мартин… дружище… мне так жаль. Мы опоздали. Вчера он наглотался таблеток и запил их полбутылкой скотча… Его пытались спасти, но не смогли.

Я свернулся в комок и погрузился в отчаяние. В конце концов меня оставили одного.

Я не смогу описать, что я пережил. Мне было также плохо, как раньше, только еще хуже, потому что теперь я знал, что никогда действительно означало никогда, и что в пятнадцать лет можно умереть и хуже того – покончить с собой.

На какие-то по счету сутки я немного пришел в себя, и во мне начала разгораться искра гнева – гнева против старших Роджерсов, – и она превратилась в яростное пламя. Я знал, что обязан сказать им, что это их вина.

Он перезвонил папе на неделе и сказал, что похороны будут завтра, и что если я хочу быть на них – с учетом нашей дружбы, – они будут рады меня видеть. «Дружбы» – вот он как заговорил! От этого мой гнев запылал только сильнее.

– Я поеду, – ответил я, как только папа передал мне его слова.

– Ты уверен?

– Я же сказал, он был моим другом. Мне плевать, что он извращенец, он никогда не обижал меня и в жизни бы этого не сделал.

И мы поехали.

Там была вся семья, и я сел рядом с Билли и Роуз и выплакал все глаза. После службы и погребения я спросил у папы, можно ли нам уйти. Мы вполголоса попрощались и пошли прочь. У ворот я остановился.

– Пап, подожди меня, пожалуйста, я сейчас. Мне нужно кое-что сказать доктору Роджерсу на прощание.

– Хорошо.

Доктор утешал жену, обнимая двоих младших детей.

– Доктор Роджерс, мне нужно вам кое-что сказать.

– Мартин… да… конечно… спасибо, что приехал поддержать нас. Что ты хотел сказать?

– Можно, я скажу наедине?

– Наедине? Э… да… сейчас.

Он что-то шепнул жене и отошел со мной.

Я не знал, хватит ли мне сил сделать задуманное. Потом я вспомнил письмо, и представил его мертвое лицо, как представлял его много раз, и вспомнил, как чудесно оно светилось жизнью, когда он целовал меня и был самым близким моим другом.

– Доктор Роджерс… как вы могли сделать такое с Марком?

Он посмотрел на меня красными усталыми глазами, тоже полными слез. Я чуть не сдался, но моя любовь к его умершему сыну дала мне силы продолжить:

– Как вы могли сделать его жизнь такой страшной, что он отказался от нее?…

И я отвернулся, и пошел к своему отцу, и больше никогда с ними не встречался.

Глава 14

Через несколько месяцев жизнь вошла в колею.

Мои отношения с родителями более или менее восстановились. Я знал, что никогда не забуду, каким мучениям подвергли Марка, и никогда не смогу забыть, как мои родители уговаривали меня предать друга.

Ближе к Рождеству мы получили письмо от Эвансов. У меня упало сердце, когда я услышал про письмо – я испугался, что история повторится. Новость и впрямь оказалась невеселой: мистер Эванс получил назначение в Канаду, и они уезжали.

Теперь не оставалось никого из моих любимых, с которыми я встретился на каникулах.

Джеймс приписал в конце: «Мартину. Я пришлю открытку. Твой Джеймс»

Через неделю пришла открытка. «Моему старшему брату. Спасибо за чудесные каникулы. Жалко, что мы не встретимся следующим летом. Всем от меня привет. Я буду присылать тебе открытки из Канады. Пока, Джеймс»

На открытке был корабль – надо полагать, тот, на котором они собирались плыть.

Жизнь свелась к школе, кое-каким друзьям, родителям и тому подобному. На следующее лето я не поехал в Амбердейл, а отправился со школой в лодочный поход по каналам. Мысль об островах без Марка внушала мне отвращение. Еще я побывал в школьном лагере, и видел почти голыми, кого хотел. Только они не стоили мизинца Марка.

Я постепенно осознал, что сам гомосексуален, и понял, что именно поэтому мне так нравилось возиться с Марком и даже с Джеймсом. И корил себя за это. Я чувствовал, что подвел родителей. И недоумевал, за что мне это. Иногда я вдруг вспоминал, что никогда не смогу создать семью и завести сына, который называл бы меня «папой», и у меня текли слезы. Я никогда не изведаю любви, потому что любовь – это девчонки, а я всем нутром чувствовал, что ни одна не сможет привлечь меня по-настоящему. То есть я видел, что среди них попадаются хорошенькие, с очень милыми изгибами, смазливыми личиками, аккуратными выпуклостями, изящными ножками. Но все это в одну секунду бледнело при виде симпатичных мальчиков, так что мне оставалось… трудно сказать, что мне, собственно, оставалось.

И все-таки я знал, что любовь возможна и между мальчиками. И Марк, которого я никогда не забывал, не давал мне разувериться. Нет, я больше не пребывал в блаженном неведении. Спасибо научной библиотеке, где я прочитал, что делают друг с другом гомосексуалы, и преисполнился отвращения. Но это не имело отношения к нам с Марком. У нас все было прекрасно и естественно, и мы обращались друг с другом трепетно и нежно.

Еще меня смущало, что меня привлекал маленький Джеймс. Одно дело – парень моих лет; скверно, но еще туда-сюда. Но влечение к ребенку… это уже вообще ни в какие ворота. Я грыз себя, но со временем – нескоро, ой как нескоро, – постыдные воспоминания затуманились, и я кое-как успокоился. В конце концов, оправдывался я перед собой, Джеймсу нравилось все, что я делал, и я ни к чему ему не принуждал и ни за что не стал бы.

Всю школу и весь колледж я и не мечтал, что на свете у меня отыщется родственная душа. Когда мои одноклассники собирались компаниями, или, став постарше, пытались пролезать в клубы-дискотеки в надежде подбить клинья к девчонкам, я смотрел телевизор, гулял по улицам в одиночестве и привыкал к обществу самого себя, да еще нескольких таких же нелюдимых ровесников (если только я не слишком противоречу сам себе). В большой компании я бывал только раз в год, на каналах. Мне пришлось по душе это тихое скромное развлечение. Я записывался в поход каждое лето. Даже после выпускных экзаменов, когда уже не приглашали, я сам попросил разрешения. И получил его, потому что здорово навострился управлять неуклюжими узкими лодками, мастерски загоняя их в самые неудобные углы и мастерски вызволяя их оттуда.

Считалось, что я буду поступать в университет, и я особо не спорил. Я был не прочь пожить отдельно. Я ничего не имел против родителей, но меня стесняло, что я как маленький, не имею свободы приглашать в гости, кого хочу. Что это их дом. Я все больше чувствовал себя постояльцем. Я прекрасно понимал, что будет, если я, хотя бы и в 19 лет, попробую сойтись с кем-нибудь и привести его к себе ночевать.

В общем, я подал заявление в несколько мест, и в одном мою заявку приняли, при условии что я хорошо сдам вступительные. На экзамене мне повезло, все прошло гладко, и впервые за черт знает сколько лет я был доволен собой. Папины дела шли успешно, и он мог позволить мне снять квартиру в районе университета и обставить ее, скромно, но достойно.

Я настоял на двуспальной кровати. Пока я ее выбирал, перед моим мысленным взором все еще стоял Марк, хотя прошло уже пять лет. Да, мне уже стукнуло девятнадцать, я уже давно не давал петуха – мой голос сломался вскоре после смерти Марка. Я еще тогда думал – может быть, толчком к долгожданному росту моего тела послужили те особо интимные подарки Марка. И тогда же я начал проверять, осталось ли у меня все в рабочем состоянии, и даже возобновил свои измерения.

В этом плане все развивалось вполне благополучно.

Мой отъезд на север был и радостным, и печальным. Я оставлял позади юность: родителей, друзей (немногих), а также что-то помимо кирпичей и известки, из которых состоял «дом». Если бы Марк хоть раз побывал у меня, мне было бы труднее. А так я переселился в новую берлогу со вздохом облегчения и надежды. Свобода. Наконец-то я становился хозяином своей судьбы. И даже получил автомобиль, еще один подарок от папы. Похоже, дела у него шли даже лучше, чем я думал.

Но по ночам мне по-прежнему было одиноко.

К главам 11-12       К главам 15-16