Накануне суда я уже знал, что меня посадят. Мне столько раз давали шанс исправиться, а я пренебрегал. Приговор будет заслуженный. Закономерный итог для такого непутевого парня, как я. Надо, надо меня посадить, пока я не сделал худого над другими или над собой. В последние месяцы я уже строил всякие планы. Я ничего не успел, но был на волосок от того, чтобы пойти по накатанной дорожке. Сколько я потом не думал об этом, приходил к тому же выводу.

Я собираюсь рассказать о событиях, о которых давно забыл и вспомнил только теперь. Мне было 16 лет и оставалось еще несколько недель до моего знакомства с Робертом, после которого я наконец догадался, что на самом деле вовсе не хочу обижать мальчишек. Но когда я сейчас перебирал случаи, открывшие мне глаза, я вспомнил, что первый повод усомниться, что я такой уж монстр, был подарен мне раньше, в первый день моего срока, в день, когда мне было паршиво, как никогда. Я знаю, что вам нужны подробности, и потому делаю необходимое отступление. Итак, эта глава будет о тебе, Дуг – надеюсь, ты жив-здоров.

В первый раз я увидел Дуга в коридоре рядом с залом суда, когда мы ждали вызова. Я решил, что он еще моложе меня. Даже издалека было заметно, как он нервничает. Он имел вид оленя, захваченного светом фар.

Мы оба курили, как многие подростки в ту эпоху; я так и не бросил по сей день. Курение дорого мне как память о тех днях, когда больше мне нечем было гордиться.

Дело Дуга рассмотрели раньше моего. Выйдя еще более потерянным, чем зашел, он погасил окурок о засыпанную песком пепельницу, ушел в дальний конец коридора и так не вышел оттуда, когда объявили слушание моего дела. Я понимал, что для него слушание кончилось плохо.

Не стану рассказывать, за что судили меня. Теперь это все неважно. Просто я выпендривался, пытаясь отвлечься от мыслей о мальчиках. С годами я понял, что не был злодеем. Но в тот период я боялся себя и стремился под замок. Я полагал, что это будет для моего же блага. Судья не стал меня разочаровывать. Я и сейчас слышу его голос:

– Ладно, поработайте с ним, корпус Би-52-Север.

Мы с моим инспектором по делам неблагополучных семей пошли по коридору в сторону, противоположную той, откуда пришли на слушание. Я теперь понял, почему Дуг не вернулся. Его тоже упекли. Гм!

Меня отвели в маленькое помещение со стеклянной стеной. Это было ударопрочное стекло, армированное проволочной сеткой. Не знаю, почему оно мне запомнилось. У памяти свои резоны.

Мой инспектор должен был обговорить со мной какие-то вопросы, в основном какие-то скучные судебные формальности, но еще он удивился, что я как будто не слишком огорчен приговором. Я только пожал плечами. Где ему было понять, этому клоуну-натуралу с цементной башкой.

Но я попросил у него разрешения позвонить. Наверно, я считал, что от меня ожидается что-то в этом роде. Ребенком я был большим поклонником копов из "Старского и Хатча" и хорошо знал всякие такие подробности. Хе-хе-хе, вы помните их заглавную песенку? Ладно, неважно; он позволил мне позвонить, и я был рад дать о себе знать и предупредить, куда я исчезаю.

Я перекинулся парой слов с другом; он выразил сочувствие. Помнится, это был единственный момент, когда на глаза мне навернулись слезы, совсем немного.

Инспектор уже постукивал нетерпеливо по стеклянной стене. Я попрощался с другом, и мы двинулись дальше по коридору.

– Слушай, Флитвуд, если при тебе есть неразрешенные предметы, или вещи, которые ты не хочешь брать с собой, отдай мне.

Скрепя сердце, я отдал запрещенную пачку «Мальборо» и зажигалку. Господи, дай мне силы! Я уже начинал тосковать по новой сигарете, хотя за 45 минут, прошедших после слушания, выкурил штук пять, не меньше. И вот меня, лишенного сигарет и обреченного злой судьбе, посадили в казеную машину и повезли по назначению.

Я, правда, там уже бывал. Чисто эпизодически, но успел познакомиться с порядками и некоторыми из надзирателей. Один из них узнал меня по дороге и высказался на эту тему. Оба посмотрели на меня как-то странно, когда я заявил, что рад. Знай они, почему я радовался!

Всех новеньких доставляли сначала в главный корпус. Самых тяжелых клиентов там и оставляли. Это была настоящая тюряга. Вот куда бы я точно не хотел попасть. Страшное место. Не знаю, изменилось там что-нибудь сейчас.

Лежа ночью в постели, я могу живо припомнить все звуки этого здания. Оглушительные распоряжения по громкоговорителям в адрес заключенных и надзирателей, громкий зловещий стук захлопывающихся дверей, эхо голосов, отражающееся от голых стен и полов, звонки у дверей между разными зонами, звяканье ключей и прочих причиндалов на поясах надзирателей. Они ни на секунду не давали забыть, куда ты попал.

После ответов на кучу вопросы и заполнения горы анкет меня отконвоировали в чрево зверя дожидаться дальнейших процедур. Меня поместили в Приемную камеру, когда все были на ленче.

Приемная камера была маленьким помещением с такой же стеной из армированного стекла и с деревянными скамьями, прикрученными к крашенным шлакоблочным стенам. Я знаю, что это помещение называлось Приемной камерой, потому что так было написано на черно-белой табличке на стене рядом с дверью. Полезная табличка, чтобы я не подумал, что это место называется Комната для игр.

Входя, я был рад увидеть знакомое лицо. Это был Дуг, только он мне что-то не очень обрадовался.

У него был испуганный вид, и он испугался еще больше, когда я устроился неподалеку поболтать, пока за нами не пришли. Я понял, что Дуг еле сдерживает слезы, но из последних сил старается выглядеть крутым. Актер из него был неважный. Я не знал, что его гложет, но чувствовал, что должен поговорить с ним и как-то ободрить.

– Это не тебя я видел в коридоре в суде? – спросил я его.

Он чуть не подскочил на скамейке, когда я заговорил. Он не повернулся ко мне, но сказал, что, кажется, видел меня.

– Ну, значит, это был ты, – сказал я. – Ты откуда?

Он назвал свой родной город и мы немного поболтали об известных нам людях; я спросил его о заключенных, которых встречал раньше и которые, как я знал, жили в его части города. Он немного успокоился и даже начал поглядывать в мою сторону во время разговора.

– Меня зовут Флитвуд, – сказал я.

Он посмотрел на меня застенчиво и сказал:

— А я Дуг.

В это время надзиратель принес нам ленч. Поскольку до завершения процедур мы официально не считались «своими», нам не разрешалось посещать ленч с остальными заключенными. Пресловутые «трехразовое горячее питание и койка» нам пока не полагались. Ленч состоял из пары булочек для каждого и порции молока.

Дуг, наверно, сутки ничего не ел, потому что набросился на казеные булочки с ореховым маслом и конфитюром. Я даже предложил ему свою. Он протянул было руку и отдернул. Он посмотрел на меня нерешительно. Я тогда об этом не подумал, а он, наверно, испугался, что окажется моим должником. Я ничего такого не имел в виду. Я просто подумал, что он голоден.

– Чего ты, бери. Я сегодня завтракал, – сказал я.

Он взял булку, но не стал сразу есть. Вроде как из вежливости. Но потом голод победил, и он слопал ее за милую душу, как первые две. На мой взгляд, мало вещей на свете сравнится с удовольствием смотреть, как ест голодный мальчик. Лично я ни одной такой вещи не знаю.

Я уже начал подозревать, что мы с Дугом проведем остаток жизни в этих стенах, прежде чем за нами придут. Когда тебе нечего делать, кроме как убивать время, ты рискуешь, что время даст сдачи и убьет тебя.

– Слышь, Дуг, а сколько тебе лет? – спросил я его. Он поразил меня, ответив, что 12.

– 12? Кончай заливать! Небось все 15, – сказал я.– Нет, правда, сколько? Мне, например, 16. Ну что тебе, жалко, что ли?

Дуг снова сделался тих и отвернулся. Когда он заговорил, его опять душили подступающие слезы.

– Но мне правда 12, почему ты мне не веришь?

– Ладно-ладно, ты только не расстраивайся, – сказал я. – Я просто думал, что ты старше. Ты такой большой парень, я не думал что ты… что тебе 12 лет.

Я чуть не сказал «ребенок», но в последний момент остановился. Бывает, что вдруг понимаешь, что надо сказать в данный момент.

– Дуг, извини, я не хотел тебя обидеть. Я просто хотел с тобой поболтать, – сказал я.

– Ничего, Флитвуд, это моя вина. Я иногда веду себя, как маленький, – сказал Дуг. Он все еще сидел, отвернувшись.

– Смотри, здесь тебе пеленки менять некому, – сказал я.

Это я так пытался объяснить, что ему лучше больше не плакать, чтобы другие заключенные не сочли его слабаком и не начали над ним издеваться.

Дуг, похоже, продолжал плакать, но беззвучно и ничего мне не ответил. Я только видел, как подрагивает его спина.

Мне трудно объяснить, что я чувствовал в этот момент. Мне хотелось сесть рядом и утешить его. Утереть слезы и унять боль. Я не знал, как это делается, но мечтал об этом. Но я знал, что если подойду и обниму его, или даже просто коснусь рукой плеча, у меня будут большие непрятности, если увидит надзиратель. «Физический контакт» считался тяжелым нарушением режима.

Поэтому я не придумал ничего лучше, как снова заговорить с ним.

– Дуг, а ты здесь уже был? – спросил я.

Он не обернулся, но было видно, что всхлипывания стали реже. Я продолжал с ним разговаривать.

– Знаешь, Дуг, если ты здесь первый раз, понятно, что тебе страшно. Я знаешь как трусил в первый раз? Всю ночь лежал и гадал, что меня ждет.

Я быстро исчерпал все свои темы для разговора, но Дуг медленно повернулся и заговорил, сначала слабым голосом:

– Говорят, здесь рвут очко.

Несколько секунд я соображал, о чем это он. Он, конечно, говорил об анальном изнасиловании.

– Нет, Дуг, при мне такого не было, – сказал я. Я не лгал, при мне такого действительно не случалось.– Так вот, значит, чего ты хмурился?

– Ага, мне ребята такого порассказали. Они клялись, что не врут, только я не совсем верил. Я здорово испугался, когда ты вошел, – сказал Дуг и немного помолчал. – Но я вижу, что ты не такой, Флитвуд.

С минуту я смотрел на него, лишенный дара речи. Я не верил своим ушам. Дуг боялся, что я хочу его обидеть, то ли побить, то ли надругаться.

И он дал мне ключ, который я тогда упустил. Только много спустя я понял, что в одной этой фразе Дуг сообщил мне все, что мне следовало знать. Я не попытался воспользоваться его слабостью и беззащитностью в этой камере. Вместо этого я показал свое истинное лицо и помог мальчику, нуждавшемуся в друге.

Некоторое время мы сидели молча. Я не решался заговорить. Я подумал, что лучше оставить его в покое. Но молчание нарушил Дуг.

– Слышь, Флитвуд, а мне дадут встретиться с братом? – спросил он.

– Ну, не знаю, можно спросить у пятерки, – сказал я. «Пятеркой» назывался начальник корпуса. – Не турнут ли они его в день посещений.

Дуг посмотрел на меня как-то странно, потом понял.

– Нет, понимаешь, он где-то здесь, только не знаю, в каком корпусе, – сказал Дуг.

Вообще-то братья здесь были не редкость. Я подумал, что могу попросить у одного надзирателя, чтобы Дугу разрешили видеться с братом иногда. Я сказал Дугу, что знаю, у кого можно об этом попросить. Он в ответ просиял.

Я бы не назвал Дуга самым красивым мальчиком на свете. Я не хочу сказать ничего дурного о нем.Он не был уродлив, но он нес отпечаток тяжелых испытаний.

Он, наверно, прожил на улице не меньши недели. Одежда на нем была грязная, гораздо грязнее, чем после одного дня. Он и сам был грязен, наверно, не мылся с тех пор, как оказался на улице.

Дуг держался застенчиво. Я и про себя не мог сказать,что был таким уж компанейским, но Дуг держался так, будто чувствовал себя виноватым,что торчит в том же помещении. Он сидел в защитной позе – съежившись, с ногами на скамейке, обхватив коленки руками.

– Господи, скорей бы что ли за нами пришли, – сказал я, ни к кому не обращаясь.

Я был готов лезть на стенку. После последней дозы никотина прошло много часов. Мы просидели в этой камере уже часа 4.

– А что они с нами будут делать? – спросил Дуг.

– Ну, обыщут, дадут казеную одежду, когда помоемся в душе, – сказал я.

Я знал, что регистрация всегда происходит именно таким образом, но старался не напирать на свой опыт. Я увидел, как мистер W. идет за стеклянной стеной, вынимая ключи, и понял, что он идет к нам.

Мистер W. был тот еще солдафон, я знал его по прошлым разам. Но одновременно я знал, что он был исключительно честным человеком. Он никогда не нарушал обещаний. Ни в части наказаний, ни в части поощрений. И требовал того же от других. Когда он был старшим, правила соблюдались. Неукоснительно.

Он был настоящим солдафоном во всех отношениях, но я начал восхищаться им почти с первого дня. Не знаю, почему, но скорее всего я чувствовал, что нуждаюсь в таком примере.

Я много лет с тех пор думал, чему я научился у мистера W., и какой пример он показывал всем тем мальчишкам, с которыми столкнулся за свою жизнь. Я рад, что у меня в жизни был мистер W. Не знаю, что с ним сталось после моего последнего раза, но в любом случае он заслужил мое глубочайшее уважение. Я бы хотел ему это как-то передать.

Дверь с лязгом распахнулась, за ней стоял мистер W. с планшетом в руке. Он не вошел в камеру, надзиратели вообще обычно не заходят в камеры. Он взглянул на планшет, потом на Дуга, потом опять на планшет, потом на меня. На меня он смотрел дольше, чем на Дуга.

– Флитвуд! А ты что здесь делаешь? Разве я не говорил тебе,ч то тебе здесь не место! – сказал он.

– Здрасьте, мистер W. – сказал я, иронически помахав рукой. Я любил прикалываться над начальством.

Он только посмотрел на меня молча, давая понять, что если я не брошу разговорчики, то пожалею, что заставил его открыть рот.

– Так, Флитвуд, я вижу, вас на этот раз направляют в корпус Би-52-Север, – сказал он.– Дуг, для вас здесь значится Би-52-Юг. — Говоря это, он кивал в адрес планшета.– Ну что ж, поехали, – закончил он.

Он повернулся, когда я обратился к нему.

– Сэр?

К надзирателям обращаются "сэр" или "мистер такой-то", если знаешь фамилию.

– Что еще, Флитвуд? Я не собираюсь весь день слушать твои глупости, – сказал мистер W.

– Э-э, никак нет, сэр, я хотел спросить, можно Дугу навестить брата, который должен быть где-то здесь, – сказал я. – Только Дуг не знает, в каком корпусе.

Мистер W. повернулся к Дугу:

– Когда ты в последний раз видел брата?

Трепеща под строгим взглядом мистера W., Дуг все же сумел выговорить, что не видел брата месяца 4.

– Ладно, посмотрим, а теперь следуйте за мной и чтоб больше никаких разговоров! – сказал мистер W.

Я и сейчас поражаюсь, вспоминая мистера W. Господи, такой солдафон, а ведь я точно знал, что он изучит мою просьбу. Он был настоящий человек слова, и через несколько дней он и вправду добился для Дуга и его брата разрешение видеть друг друга.

Следующим этапом Процедуры приема был обыск с раздеванием, душ и казеная одежда, и это было совсем не весело и довольно болезненно для новичка. Я-то к этому уже настолько притерпелся, что для меня это было просто очередной обязательной процедурой.

Приемная душевая (да, на ее двери тоже была табличка) соответствовала своему названию. Душевая с такими же деревянными скамьями, только на этот раз в середине помещения, а не вдоль стен. Сначала у вас забирают все ценные предметы – деньги, кошельки, пояс и прочее. Затем велят встать посередине комнаты и раздеваться, снимая вещи поочереди. Каждый предмет одежды, прежде чем снять следующий, надо поднять на вытянутой руке. Затем следует команда встряхнуть его два раза, с перерывом. Встряхивать надо только по команде. Затем дается команда швырнуть его в пластиковый мешок, положенный в коробку в 6 футах от тебя. После этого к нему больше нельзя прикасаться. И так повторяется, пока ты не остаешься гол как сокол.

Я видел много всякой всячины, вытряхнутой из одежды при этой процедуре. Мальчишки надеялись спрятать наркотики, сигареты, кондомы, зажигалки, даже бритву. Все это повыпадывало при обыске.

Дуг держался хорошо, пока мы не дошли до последней одежки. Я видел, что он сейчас опять заплачет, и послал ему взгляд (держа собственные трусы на вытянутой руке), чтобы он понял, что через это придется пройти. Мистер W. заметил, но промолчал.Неохотно, но без звука Дуг исполнил требуемое, и я был рад, что он не устроил сцены.

Гм, должен признаться, теперь Дуг еще меньше был похож на 12-летнего. Но мне приходится ему верить, потому что у меня не было других причин сомневаться в его словах.

Далее следовал душ, который вначале всегда был холодным, а в конце обжигающе горячим. Устроен он был как любой душ при раздевалке. Поскольку там были только мы с Дугом, у нас не было причин теснится. Я помню, что жалел об этом, но не судьба.

Во время Приемного душа разрешалось как следует оттереть грязь. В дальнейшем на душ давалось по 3 минуты. Как я говорил, Дуг здорово нуждался в душе, и мылся с удовольствием.

– Хватит, Флитвуд, тут вам не салон красоты! – сказал мне мистер W., когда я попытался причесать свои длинные волосы.

В то время мне казалось, что это клево, хотя теперь я не понимаю, зачем их отращивал. Мистеру W. нравилось прохаживаться на мой счет. Наверно, это он так выражал свою заботу.

Казеная одежда для мальчиков состояла из простых джинсов, белой футболки, белых трусикови белых носков. Особо не пофасонишь, зато всегда можно было рассчитывать, что хотя бы один из предметов будет не по росту. Должен признаться, привыкнуть к этому нелегко.

Мы с Дугом стояли там, теперь официально считаясь «своими», в чистой одежде и с чистыми телами. Отныне на нас распространялись все правила. Первое правило было держать строй. Между тобой и мальчиком впереди тебя должно было быть ровно две плитки пола. Простой прием, который работал, потому что все плитки были в точности квадратными футами. Шеренга из 25 и более мальчиков всегда выстраивалась по этому принципу.

Хотя Дуг стоял в стандартных 24 дюймах от меня, я не мог не заметить того «запаха вымытого мальчишки», от которого всегда пьянел. Мне хотелось наклониться вперед и окунуться в этот аромат, но я знал, что мистер W. такого не потерпит. Но я и сегодня вспоминаю, как Дуг пах в тот день.

Это был запах уюта и тепла. Этот запах говорил: «Теперь все хорошо, ты в безопасности, ты со мной и я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя, чтобы ты не натворил.»

Мистер W. все перечислял правила режима, но я их уже слышал и продолжал упиваться чистым мальчиком, стоявшим передо мной. Даже Дуг, казалось, немного примирился с окружающим, помышись и переодевшись в чистое. Я всегда думал, что именно самые простые вещи на свете и способны внушить смирение, чтобы ты научился радоваться чистой одежде и душу. Не знаю, сохранил ли Дуг это ощущение?

Мы пошли за мистером W. дальше, соблюдая режим молчания и дистанцию в две плитки. До наших корпусов путь был не близкий, но он не отличался от всех прогулок по комплексу под конвоем мистера W.

Большинство мальчишек любили его, хоть он и был таким солдафоном, и всегда приветствовали по дороге. Обычно звучало «Здрасьте, мистер W.», и он неизменно отвечал на каждое приветствие. А еще мистер W. не упускал случая напомнить в ответ о правилах или дать совет. Все на ходу, разумеется.

Многие мальчики знали меня по прошлым разам, и на меня тоже сыпались приветствия: «Эй, смотрите, Флитвуд вернулся».

Чаще всего были такие: «Эй, Флитвуд, опять загремел? Пора устраиваться на должность!» Среди других слов, разумеется.

Нас с Дугом направили в разные корпуса, но через несколько недель Дуга перевели в мой корпус. Как-то за разговором Дуг вдруг сказал, что очень благодарен мне за помощь в первый день.

– Знаешь, Флитвуд, мне было здорово страшно, и ты помог мне успокоиться.Это было клево, – сказал он.

Мы сначала зашли в корпус Дуга, и мистер W. сказал другому надзирателю:

– Так, Дуга оставляю вам, а Флитвуд идет со мной дальше.

Дуг повернулся ко мне:

– Флитвуд?

Я понимал, что он хочет мне что-то сказать, но знал, что лучше не перечить мистеру W.Я мог только улыбнуться ему и показать большой палец. Надеюсь, этого было достаточно. Все равно больше я ничего не мог сделать. Как бы мне этого ни хотелось.

Дуг улыбнулся в ответ, и я пошел за мистером W.

Не знаю, что стало с Дугом после меня. Таких мальчишек, как Дуг, было много, и ни один не значил для меня столько, сколько Роберт. Все они оставили какой-то след в моей памяти, и я не знаю, почему столько лет не вспоминал о Дуге. Но я благодарен, что мне о нем напомнили, и я верю, что на все есть причина, и на его возвращение в мою жизнь тоже.Верю больше, чем когда-либо.