Мистер W. доставил меня в корпус по назначению, и я начал устраиваться, если это можно так назвать. Меня определили в 4-местную спальню, где я до поры оказался единственным обитателем. Обстановка была непритязательная. Кто читал предыдущие страницы, без труда представит себе комнату 30 на 30 футов с четырьмя койками на голом кафельном полу.

Первые две недели новенький занят только мыслями о том, как здесь плохо. Это пока тянутся медосмотры, прием в школу и прочая канитель. Школа, впрочем, оказалась не самой плохой стороной местного существования; я попал в одну из старших групп (нумерации классов здесь не было), и занятия там оказались легче и не так скучны, как на воле.

В медосмотре тоже не было ничего страшного, если не считать пожилой медсестры, все время пасшейся около нас – пятерых парней, проходивших осмотр тем утром. Она обнаглела до того, что торчала рядом, изображая, что что-то пишет на планшете, когда врач проверял у нас грыжу и растяжение паховой мышцы. Но я в то время не понимал, что это она на своей работе коллекционировала эротические впечатления.

Если вы потерпите минутку, я объясню, что я в то думал о любви к мальчикам. Я ни разу не слышал выражения "бой-лав" и не мог представить себе, что сам могу влюбиться в мальчишку. Я знал только о гетеросексуальной любви. Все остальное я считал просто сексом, а если речь шла о взрослом и ребенке - это я однозначно понимал как хулиганские приставания и издевательство.

Я не стану объяснять, как у меня сложились такие представления, потому что у меня вряд ли получится. Просто я так думал. Продолжаю рассказ.

Я встретил Роберта на втором месяце моего срока. Сейчас я понимаю, что это была моя первая любовь. В то время я блуждал в тысяче миль от истины, но теперь вижу, что это была любовь, чистая, простая, и верю, что взаимная.

Однажды я вернулся в комнату отдыха, отработав утренний кухонный наряд, и обнаружил там Роберта, сидевшего перед телевизором. Я видел его раньше в школе, и он каждый раз смотрел на меня, как будто пытался вспомнить, как меня зовут и откуда он меня знает. Мы не были знакомы, он просто принимал меня за одного парня из летнего лагеря. Но это выяснилось потом.

Роберту было 11 лет. Он, собственно, жил в приюте для детей – жертв дурного обращения, который входил в тот же комплекс. Но некоторые из воспитанников бывали подвержены вспышкам гнева, и в результате их переводили в мой корпус, где строже режим и больше надзирателей. Роберт был не первым и не последним бедолагой, который при мне пошел этим маршрутом.

За время нашего знакомства мне предстояло узнать, что мать Роберта умерла, когда ему было 6 лет, что его отец, чтобы справиться с горем, стал выпивать. А еще он, чтобы утешиться, начал бить Роберта, но эти подробности я узнаю нескоро.

Я сел отдохнуть, пока не было команды собираться в школу, а Роберт продолжал смотреть «Семейку Флинстоунов», но в первую же рекламную паузу подошел и заговорил со мной.

   – Ты что, тоже в этом корпусе? – спросил он.

   – Ну. Уже месяц. – Я не понимал, почему он держится, как старый знакомый, но он был симпатичным парнишкой и смотрел на меня доверчивым взглядом. Я был не в силах сделать вид, что в упор его не вижу.

   – Меня зовут Флитвуд, – сказал я. – Ты к школе приготовился?Сейчас будет команда.

   – Ну. Я уже собрался. Хорошо бы они дали досмотреть Флинстоунов, классное шоу. – В этот момент реклама кончилась, и он вернулся к телевизору.

Он даже не сказал, как его зовут, но через несколько минут надзиратель назвал его Робертом.

Я вечно за что-нибудь получал наряды на кухню. Но так бы я маялся без дела, а на кухне мне даже нравилось. Там можно было выпить кофе; остальным детям это не позволялось. Через пару недель повара ко мне привыкли и стали оставлять одного.

По правилам никого не разрешалось оставлять без надзора, но одно дело правила, а другое дело жизнь. Правда, степень моей свободы зависела от того, кто сегодня старший.

На время уборки и мытья посуды я набирал несколько мальчиков в помощники. В тот же вечер Роберт стал первым добровольцем. Так продолжалось весь мой оставшийся срок.

На кухне он не отходил от меня ни на шаг. Бывало, я сердился на него, пока он учился, как что здесь делается. Но скоро мы отлично сработались и понимали друг друга без слов.

Я уже не мог не замечать, что Роберт ищет моей дружбы, и должен признаться, что не возражал против его присутствия. Потом ему удалось перевестись в мою спальню. Видя такое усердие, мне оставалось только признать его права на меня.

Наша жизнь вошла в колею. Будили нас всегда в одно и то же время. Кормили в одно и то же время; отправляли на школьные занятия и т. д. Есть даже что-то утешительное, когда всегда знаешь, что тебя ждет. Иногда я вспоминаю об этом с сожалением.

Частью ежедневного расписания был душ. К душу я относился неоднозначно. С одной стороны, приятно было видеть голых ребят, особенно Роберта, самого красивого. Эх. С другой стороны, душ меня пугал, потому что я в то время гнал от себя мысли о привлекательности мальчиков.

Надзиратели разработали жестокую систему, пропуская через душ партии по 15-20 человек. На помывку давалось 3 минуты, причем после двухминутной отметки надзиратель давал команду "Rinse Off" («Смы-вайсь!») Я и сегодня могу, напрягшись, вновь услышать этот «Ринс – Офф». Непостижимо, какие странные вещи удерживает порой память.

Как-то вечером, когда мы одевались после душа, я заметил у Роберта рубцы – пятно размером с блюдце, переходившее с нижней части спины на правую ягодицу. Шрамы были старые, не меньше двух лет. Я спросил, откуда это, но Роберт сменил тему и попросил помочь ему застегнуть рубашку. Я увидел, что он жмется, и не стал настаивать.

Время тянется медленно в таких местах, позволяя многое передумать. Я больше всего думал о Роберте и пытался понять, почему я все время о нем думаю. Я начал прикидывать, не могу ли я ему чем-то помочь. Я был бы рад подарить ему то, чего ему не хватало, но не знал, что это.

Иногда по вечерам некоторым из нас разрешали посидеть в столовой, чтобы слушать радио и писать письма, кто хочет. Роберт любил слушать радио и называл все песни, которые они заводили. Иногда мне приходилось его поправлять,но по большей части он действительно знал всю музыку. Я мог слушать его речи часами. Неважно, о чем он говорил. Иногда мы оба как будто забывали, где находимся.

В один из таких вечеров Роберт сделался серьезным и ни с того ни с cего спросил:

   – Флитвуд, у тебя бывало так, что ненавидишь себя и хочется умереть?

Он смотрел на меня… как будто многого ждал. Но прежде всего какого-то объяснения или оправдания своим мыслям и чувствам. Ему, видимо, некому было плакаться в прошлом, и вот он впервые решил излить душу – мне.

   – Да ладно тебе, Роберт, – сказал я, пытаясь сообразить, что тут можно сказать. – Вот уж не ожидал от тебя.

Тогда Роберт стал рассказывать, как попал сюда, как отец внушал ему, что он бестолочь и поганец. Я уже не помню всего, что было сказано в тот вечер, но я видел, что Роберт ищет во мне опоры. И больше всего на свете хотел ему помочь.

Наш разговор не закончился и после отбоя. Роберт нашел долгожданный канал для трансляции всех своих мыслей. Мне то и дело приходилось притормаживать его, чтобы не упустить нить. В конце концов мы оба уморились и заснули.

Но ночью я проснулся и обнаружил, что Роберт лежит рядом со мной поверх одеяла, свернувшись от холода. Я не заметил, как он оказался на моей койке.

Не думая о последствиях, если нас застукает надзиратель, я легонько потряс его за плечо. Он был в холодном поту.

   – Роберт, ты что? – прошептал я.

   – Флитвуд, мне такой кошмар приснился. Можно мне немножко поспать здесь? – Он чуть не плакал.

   – Нет проблем, – ответил я шепотом. – Заползай. – Я поднял край одеяла, Роберт юркнул ко мне и присоседился, пытаясь согреться.

Я оказался в одной постели с мальчиком моих мечтаний, прижавшимся ко мне, одетым в одни лишь тесные трусики. Мне пришлось слегка отстраниться нижней частью тела, чтобы иметь свободу пошевелиться, и чтобы он не почувствовал, как сильно меня волнует.

Я оказался на распутье. Часть меня желала воспользоваться ситуацией, и я знал, что Роберт не станет жаловаться.

Другой своей частью я понимал, что Роберту нужно только сочувствие и любовь, хотя сама идея любви была мне еще недоступна. Эта часть победила, и я ограничился тем, что стал медленно гладить его бок, согревая.

Мы оба уже засыпали, когда Роберт позвал чуть слышно:

   – Флитвуд?

   – Что, Роберт? – ответил я.

От тихо сказал:

   – Папа заставил меня сесть на кастрюлю с кипятком, потому что я обещал убрать в своей комнате, и не убрал. Вот откуда у меня шрамы.

Он рассказал об этом отстраненно, как робот. Я в ответ только прижал его чуть теснее и держал, пока он снова не заснул. Помню, как я лежал, лелея мысль, что сумел пригодиться ему, но при этом моя реакция свелась к безмолвным слезам. Я позволил ему проспать рядом остаток ночи, а перед подъемом вернул назад в его койку.

С этого дня стало ясно, что Роберт нашел человека, которому верил. Разумеется, это был я. Я был не против этой роли, только не знал, удастся ли мне соответствовать ожиданиям.

Хотя Роберту теперь было к кому обращаться за утешением и поддержкой, у него по-прежнему случались вспышки гнева. Он выходил из себя, и не мог остановиться.

Политика надзирателей была, на мой взгляд, далека от совершенства. Когда Роберт терял самообладание, его отправляли в дисциплинарную камеру – тесную, без мебели, с одним матрасом на цементом лежаке.

Заметив, что Роберт начинает злиться, я скорее начинал его успокаивать, пока не заметили надзиратели, но иногда не успевал.

И тогда я бессильно смотрел, как Роберта уводят в карцер, не взирая на его шумные протесты; случалось, его просто уносили, как мешок. Я до сих пор иногда слышу его негодующие крики.

И каждую ночь после карцера Роберт норовил повторить свой сонный визит. Я шел на этот риск, потому что знал, как ему нужна любовь, и только радовался, что нас ни разу не застукали. Я пытался его отговаривать, но он просто смотрел своим «щенячьим» взглядом, и я таял.

Наверно, я мог бы сделать для Роберта гораздо больше, но знал только этот способ – разрешать ему спать в моей койке после тяжелых дней. Я наслаждался его соседством и понимал, что для него это тоже большое утешение. Не думаю, что ему это как-то повредило.

Была программа, по которой к некоторым мальчикам прикрепляли добровольцев-наставников с воли. Наподобие нынешней системы Big Brothers/Big Sisters. Роберта тоже привлекли. Наверно, мальчиков, у которых было мало шансов вернуться в родной дом, подключали к этой программе автоматически.

Роберт не хотел идти со своим наставником. Он хотел остаться со мной, а я уговаривал его пойти. Главной его отговоркой было, что он стесняется незнакомых. Тогда-то и всплыло, почему он так панибратствовал со мной при первой встрече.

Я припомнил ему, как он не побоялся подойти ко мне, когда я был для него совершенно чужим человеком. Он возразил, что встречал меня раньше в летнем лагере, и все стало ясно.

Не знаю, поверил ли мне Роберт, но он смирился и начал ходить на эти прогулки с наставником. Я был рад, что у него появилось дело за стенами заведения, хотя в то же время страдал от разлук. Я напоминал себе, что это делается для его пользы.

Привыкнув, он стал возвращался более веселый, чем уходил. Я разрывался между счастьем за него и ревностью, что это происходит без меня.

Между тем мой срок подошел к концу. Не берусь восстановить точную хронологию спустя столько лет, но, думаю, я провел с Робертом около 4 месяцев. Здешние мальчики часто прибывали и убывали при полном равнодушии окружающих. Другое дело мы.

Когда Роберт узнал, что мне скоро выходить, он прилип ко мне теснее прежнего. Чего же еще я ожидал, но мне стало стыдно, что я освобожусь, а он останется.

У Роберта никого не было, ему негде было жить. На моей памяти к нему ни разу не приходили родственники. По моей просьбе папа стал приносить на каждое свидание пирожное, которое я первым же делом передавал Роберту. Я надеялся его этим приободрить. Не пирожным, а тем, что на воле есть кто-то, кто любит его и приносит подарки.

Поймите меня правильно, я мечтал выбраться из этого заведения как можно скорее, но это было мне гарантировано, а мысль, что я оставлю здесь Роберта, приводила меня в отчаяние.

В последнюю мою неделю Роберт был мрачен и ясно давал понять, как относится к моему освобождению. Уж не знаю сколько раз я пытался объяснить ему, почему меня выпускают, а его нет, и почему я не могу взять его с собой. Иногда он просто отказывался говорить со мной.

С точки зрения системы я ничего не мог предложить Роберту на воле. Я был 16-летним правонарушителем, не годившимся ни в опекуны, ни в наставники 11-летнему мальчику. Я знал, что они не правы. Я хотел бы попросить у отца, чтобы он разрешил Роберту поселиться с нами, но боялся показаться Извращенцем, Пристающим к Малолеткам.

В мое последнее утро мы как обычно прибрались на кухне, и я помню, что уходя сказал Роберту, что мы увидимся после школьных занятий. Он передвигал все предметы на кухне с громким стуком, ая никак не мог найти слов. Я обещал ему писать и даже приходить на свидания, если мне разрешат,но больше ничего не придумал, только сказал:

   – Роберт, я встречу тебя после занятий, и мы еще поговорим, хорошо?

Но с середины уроков меня вызвали в кабинет и сказали, что за мной сейчас придет надзиратель из моего корпуса. Я понял, что это значит, – меня решили выпустить пораньше. Я даже начал просить отсрочки у надзирателей, пока собирал вещи, но они только посмотрели на меня как на полного психа. Я действительно был близок к безумию.Я написал короткую записку Роберту и оставил ее у него на койке, чтобы он ее потом нашел.

Роберт –

Прости, меня вывели раньше. Береги себя, я тебе скоро напишу.

Флитвуд

Я часто пытался себе представить, что подумал Роберт, когда вернулся с занятий и обнаружил, что меня нет.

После заполнения бумаг в конторе под руководством моего старого знакомого мистера W. я был отпущен; впрочем, сначала он спросил, скоро ли им ждать меня здесь снова.

   – Когда рак свистнет, – ответил я, и мистер W. снизошел до улыбки.

Я больше не попадал в этот центр в качестве заключенного, но не забыл его уроков. Через много лет мой юный друг спросил у меня, почему я так странно завязываю мусорные мешки. Я было открыл рот и вдруг понял, где я этому научился.Что на меня нашло, что я чуть не рассказал ему, какие горько-сладкие воспоминания вызвал во мне его вопрос?

Помню, как через несколько дней после выхода на свободу я сидел и писал Роберту письмо за письмом, отправляя их все в корзину, пока мне наконец не удалось написать что-то, не показавшееся при перечитывании слишком истеричным. Я страшно скучал по нему и отчаянно надеялся, что он не злится на меня за мое исчезновение.

Через несколько недель я получил ответ, и вместо отказа, которого я так боялся, я получил письмо, которое говорило со мной, как будто это сам Роберт навестил меня. Он нисколько не сердился на меня, хотя и упоминал, что надеется увидеть меня снова поскорее.

Наверно, в каждом бой-лавере какая-то часть все время трясется, как бы не повредить нашему мальчику, тогда как все, что от нас требуется – позволить мальчишкам быть собой. Я же знал, что Роберту уже случалось пережить расставания, почему я должен был думать, что это его подкосит? И я продолжал надеялся, что Роберт справится в конце концов.

Наша переписка продолжалась еще с год. Он писал, что его поселили у семейного добровольца, и что ему у них очень нравится. Я был рад за него, хотя всегда хотел играть для него эту роль сам.

Одно из писем Роберта я хранил долгие годы. Я помню, что там говорилось о планах на Рождество, что он поедет к бабушке с дедушкой. Он писал об этом с такой радостью; наверно, по этой причине я сохранил письмо. Позже оно стало жертвой переезда и было случайно выброшено.

В дальнейшем наши письма стали реже. Я понимал, что он нашел поддержку у других людей, но продолжал тосковать по нему. Пару раз я пытался навестить его, но всегда получал отказ, потому что не был членом семьи и не имел других убедительных поводов.

Я покорно принимал их аргументы, запрещающие свидания, но однажды, спустя года 2 после освобождения, меня осенило, что я подъезжаю к ним не той козе. Так что я просто заявился в тамошнюю школу и зашел к одному из консультантов под предлогом советов касательно моей карьеры. Это прошло гладко, а после беседы я невзначай спросил, у них ли еще Роберт (прекрасно зная, что он у них).

Консультант, миссис F., отвела меня в учительскую и сказала, что сейчас приведет Роберта из класса.

   – Попались, сосунки! – подумал я ей вслед. Я ругал себя за то, что не додумался до этого трюка раньше.

Я ждал всего несколько минут, но за это время через мою голову пронесся миллион мыслей. Узнает ли он меня после стольких месяцев, очень ли он вырос, обрадуется ли мне и так далее. В какой-то момент мне захотелось вскочить и убежать.

Но наконец дверь открылась, и вошел Роберт, шедший впереди миссис F. Он даже не посмотрел в мою сторону, но я понял, что миссис F. не сказала ему, куда и к кому они идут. Не знаю, из вредности она так устроила, или от безразличия. Но все это было неважно.

   – Я оставлю вас на несколько минут, – сказала миссис F. и закрыла дверь за Робертом. Только тут он понял, что в помещении кто-то есть.

Роберту было уже 13 и было заметно, что он уже начал свой рывок в росте, но когда он повернулся ко мне и увидел, где я стою, я увидел того 11-летнего мальчика, о котором тосковал два года.

   – Я думал, ты никогда не придешь, – сказал он, подходя ко мне и хватая за руку. Мои руки протянулись к нему, обняли и не отпускали долго-долго. Такие объятия называются «нескончаемыми», но они все равно кончаются слишком рано.

   – Привет, дружище, – сказал я ему в плечо, пока он обнимал меня. – Надеюсь, ты знал, что это неправда.

Он был рад мне, и невозможно описать, что я переживал в этот момент, но медлить было нельзя. Я спросил, как у него дела с той семьей, хорошо ли с ним обращаются.

Он с ними ладил прекрасно, уже почти научился сдерживать порывы гнева, а самое главное – семья подала документы на усыновление. Он выглядел благополучнее, чем раньше, и часть меня сознавала, что я ему больше не нужен.

Я пробыл с Робертом минут 20, и не могу забыть острое ощущение несправедливости ко мне. Я понимаю, что это нормальное чувство, когда твой любимый вырастает и отдаляется от тебя. Но сознание того, что он нашел поддержку в других людях, которые могут дать ему больше, – недостаточное утешение, хотя ты и понимаешь, что так лучше.

Конечно, я дал ему все адреса и телефоны, чтобы он мог связаться со мной, когда выйдет на свободу и начнет жизнь в новой семье. Последнее, что мне запомнилось из нашей встречи – он поблагодарил меня за то, что я был рядом. Но больше слов об этом сказали его прощальные объятия и слезы на глазах. Этого я не забуду никогда – в этот момент мне хотелось схватить его и унести с собой.

Я пишу эти строки через 18 лет после того свидания. Я больше никогда не видел Роберта и ничего не слышал о нем. Я уверен, что на то были причины, хотя это уже неважно.

А важно лишь, что я узнал, что значит любить мальчика, какой он есть, и думать о том, что я могу ему дать, а не что я могу от него получить. Я бы хотел увидеть его теперь, того взрослого, каким он стал, но я счастлив помнить, каким он был.

Этот рассказ я написал в январе 2002 года на основе письма, которое опубликовал на форуме BoyChat в августе 2000. Я всегда хотел рассказать об этом подробнее, и надеюсь, что теперь мне это удалось. Я кляну себя за то, что ждал столько лет.Я уже не могу как следует вспомнить лицо Роберта, только в самых общих чертах.