Она была нашим Врагом, но она сблизила нас и стала катализатором всех последующих событий. Она – это соседка, седая старушка в доме напротив. По фамилии Диллон, а имени я не знал. Типичная вдова, которая нянчится с кошками, как с внуками, и растит призовые розы на заднем дворе.

Она вечно была на страже – не в саду, так на веранде, на скрипучей скамейке, подвешенной на цепях, как качели, похожая на птицу с серебрянным хохолком, стерегущую гнездо от чужаков.

Мы с Пеппером попали в категорию особо подозрительных. При первом его появлении она просверлила мальчика недобрым взглядом, брошенным через дорогу из кресла-качелей. Сам я, как стареющий холостяк, уже давно был взят на заметку; мой юный спутник добавил пищи для умозаключений. Ведя мальчика от машины до дома, я послал ей вызывающий встречный взгляд: мол, я – честный человек, и мне скрывать нечего. Она ответила холодным кивком, не переставая гладить одну из своих кошек, толстую рыжую мурку, свернувшуюся у нее на коленях.

– Верандная полиция начеку, – шепнул я Пепперу, вызвав улыбку. – Веди себя, как воспитанный мальчик.

– Это как?

– Да никак… как ни в чем не бывало, – сказал я уклончиво, потому что в то время его почти не знал, и улыбнулся в ответ на его улыбку. Это был сын Холли Робинсон, с которой мы вместе работали в почтовом отделении. Она легла в больницу, чтобы сделать операцию на позвоночнике. Ничего серьезного, просто один диск пошаливал и требовал ремонта. Но у Холли не было родственников в Сэндбурге – ни родителей, ни братьев-сестер, ни добрых тетушек. Отец мальчика их бросил и жил в Чикаго, за двести миль отсюда, так что Пеппера совершенно некуда было девать.

– На одну неделю, – убеждала она меня. – Через неделю я буду дома, Джейк, честное слово.

Я уже видел Пеппера, но знал о нем немного: что ему двенадцать лет, что на самом деле его зовут Халид, что он играет на альт-саксофоне в школьном оркестре – вот, в сущности, и все. Мы были практически незнакомы в тот день, когда я привез его к себе на Уитмен-стрит, и я не склонен был объяснять, что значит «вести себя хорошо», что значит жить под подозрительными взглядами, что значит сосуществовать с людьми, которые в любой момент могут вцепиться тебе в горло, если уличат в способности любить несанкционированным образом.

– Ну, вот мы и дома, – сказал я, подталкивая его внутрь. – На неделю это твой дом. – И взял мальчика за руку, чтобы провести на кухню. – Он, конечно, не особенно.

Мальчик пожал плечами, обведя взглядом старый холодильник «Вестингхаус» с округлым верхом, еще более старую плиту «Дженерал электрик», кухонную тумбочку, на которой нашла пристанище микроволновка, сдвоенную раковину с многолетними рыжими разводами от жесткой воды и красно-желтый линолеум образца 1953 года. Кухня, как и весь дом, уже сорок лет не ремонтировалась и не переоснащалась, не считая микроволновки и видеомагнитофона. Я от этого не страдаю; мой дом небогат, и я отношусь к нему, как к старому другу, привычному и нетребовательному.

– Должен тебя предупредить: кран в душе иногда заедает, душ не включается, и тогда приходится мыться в ванне. Да, и бачок долго набирается, минут тридцать-сорок. Одному-то мне все равно, но теперь нас двое, так что имей в виду.

– Я постараюсь.

– Потом еще «La-Z-Boy*» в гостиной, вот этот, – продолжал я экскурсию. – Он сломан, не раскрывается. Если захочешь сесть, садись осторожно, пружины непрочные.

Пеппер послушно кивнул, но его внимание уже отвлеклось на груды коробок, книг и пластинок, наваленные по всей комнате.

– Сколько тут у вас всего, – сказал он, медленно обходя завалы. – Это вам сдают на хранение?

– Нет, это все мой хлам. Но идея остроумная.

– Какая идея?

– Что мне сдают вещи на хранение.

Пеппер посмотрел на меня со странной полуулыбкой.

– Это была остроумная идея?

– По-моему, да. Вот, смотри. – Я показал на диван, старый, как и все в доме, зеленовато-коричневого или коричневато-зеленого цвета (который я всегда мысленно сравнивал с блевотиной), с винным пятном двадцатиоднолетней давности на одной из подушек. – Если потянуть, он раскладывается в кровать.

– Это диван-кровать, – кивнул мальчик. – У нас дома такой.

– Можешь спать на нем.

– Хорошо.

– А то можешь со мной вдвоем на кровати, – предложил я, следя за его глазами и лицом.

– Не, я лучше здесь, на диване.

– Не хочешь, как хочешь.

– Да здесь хорошо, ничего не надо. – И он бросил на диван свою красную спортивную сумку "Найк", застолбив участок и окончив дискуссию.

Первый вечер был тягостным для нас обоих. После ознакомительной экскурсии по дому мы почти не разговаривали. Как скоро обнаружилось, мы вообще оба молчуны. Еще обнаружилось, что Пеппер склонен питаться бургерами и пиццей и весьма привередлив по части ингридиентов – никаких грибов ни под каким видом, никаких «вонючих» сыров типа чеддера или швейцарского, никаких свежих овощей и фруктов, никакой рыбы – только пицца (без грибов!), бургеры, спагетти в банках, чикены*, френч-фрайзы*, чипсы, тако* плюс какое-нибудь пирожное, или мороженное, или сладкие кукурузные хлопья. И никакого молока – только газировка, Kool-Aid* и подслащенные соки. Наверно, это простительно для двенадцатилетнего мальчика; я и сам часто питаюсь фаст-фудом, ленясь готовить после рабочего дня.

Что у нас было на обед в первый вечер? Кажется, бургеры из "Макдональдса", купленные по дороге из больницы после посещения матери Пеппера, мрачной из-за предстоящей операции и счастливой, что сын в надежных руках.

– Надеюсь, он не сел вам на шею, – сказала она мне, а ему бросила: – Смотри, не выкомаривай!

– Не выкомаривать как кто?

– Он паинька, – прервал я их. – Золото, а не ребенок.

– Да, как в гостях, так он маленький святой, – улыбнулась мать. – Джейк, ты не представляешь, как этот ребенок умеет достать. Трещит, как попугай! Трещит и трещит, трещит и трещит.

– Прямо как его мать.

– Очень смешно, мистер Брамс.

– Неужели я много болтаю? – поинтересовался мальчик, довольный вниманием к своей особе. Он стоял рядом с кроватью матери, положив руку на металлический поручень. – Когда это я много болтал?

Она шлепнула его по руке, от души, но с любовью.

– Кончай придуриваться!

А потом мы поели бургеры с картошкой в "Макдоналдсе", плюс коктейль для Пеппера (оранжевый по случаю предстоящего через три недели хэллоуина). И потом всю неделю повторяли этот ритуал.

Я с самого начала предупредил Пеппера, что у меня нет ни видеоигр, ни компьютера, ни бильярда – никаких развлечений. Но он не жаловался. Каждый день по дороге с работы я забирал его у школы и мы ехали в больницу проведать мать. Оттуда мы отправлялись в "Пиццу-хат", или в "Тако-белл", или в KFC, где брали обед в пакете, и ехали домой. Мы всегда ели на диване, перед телевизором, устраняющим необходимость в разговоре.

После обеда он пересаживался туда, где больше света, и делал домашние задания, читал комиксы и рисовал. У меня была возможность деликатно посматривать на него в эти тихие минуты. В нем изящно смешались черты белой матери и черного отца: кудряшки цвета коричневого хлопка, кожа, как предельно разбавленное молоком какао, большие подвижные черные глаза, выдававшие игривый ум, широкий рот с полными губами, уголки которого вечно поднимались, готовясь к лукавой улыбке. Отец у него был баскетболист, и Пеппер унаследовал его телосложение – долговязый, худой, руки-ноги как щупальца и пальцы как паучьи лапы. Когда вырастет, будет верзилой, но не баскетболистом, как он заявил в один из наших вечеров. Он может стать художником, или музыкантом, только не "тупым джоком*", брякнул он запальчиво и отвел глаза, смутившись.

Непоседливый и любопытный, он порядком перетряхнул мои книги и пластинки. Особенно его интриговали виниловые диски 60-х и 70-х – несколько опер и симфоний, но по большей части рок-альбомы "Битлов", "Стоунов", Джимми Хендрикса – вся классика. Пеппера в них все зачаровывало: и их немыслимая древность, совершенно ископаемая на его двенадцатилетний взгляд, и удовольствие вынимать их, ставить на вертушку и опускать тонарм, и роскошное шипение и потрескивание, издаваемое затертым винилом. Но больше всего он влюбился в рисунки на обложках, огромные и сложные для неизбалованного зрителя, видевшего только куцые коробочки компакт-дисков и кассет.

Эти альбомы сделались его любимым развлечением на оставшуюся часть нашей недели: он заводил пластинку на стереосистеме, а сам в это время садился со своим блокнотом и карандашами или пастельными мелками и старательно срисовывал обложку. Особенно его пленял психоделический, кислотный, хипповый файн-арт: всякие там Magical Mystery Tour*, что-то из "Джефферсон Эйрплейн" и все подряд "Грейтфул дед" с черепами, скелетами и прочими пленительно жуткими подробностями. Чтобы мне тоже было видно, Пеппер начал садиться рядом со мной на диване, а не в другом конце комнаты. Мне нравилось, что он был рядом, что можно было протянуть руку и коснуться его загривка, затылка – небрежно, по-дружески, пройтись осторожными кончиками пальцев по мягким кудряшкам.

Почему я не сказал ему тогда, что я – гей? Не открыл карты, не провентилировал все вопросы? Его мать, разумеется, уже знала, но я не знал, сказала ли она сыну. Мы многого не объясняем детям, о многом умалчиваем – потому что ленимся, потому что стесняемся, потому что боимся. Вот и я никак не мог собраться: часть меня хотела все рассказать мальчику, но другая часть решила не вылезать. Пеппер погостит одну неделю и уедет. Не стоит подвергать этот короткий визит риску неловкости, а то и враждебности.

* * *

Мать мальчика, в полном соответствии со своим прогнозом, выписалась из больницы через шесть дней; она еще прихрамывала после операции, но благополучно шла на поправку. Наступил день отъезда. Сцена отбытия Пеппера до оторопи повторила сцену прибытия, старуха снова бдила с другой стороны улицы. Пеппер подождал, пока мы уселись в машину, и только тогда проворчал:

– Просто шпионка какая-то. Гадина.

– Она за мной уже много лет шпионит, – согласился я. – Наверно, ей это в кайф.

– Да кто она такая?

– Просто соседка. Никто. Ее фамиля Диллон.

– Пикуль с укропом*, – скаламбурил мальчик и сам хихикнул своей шутке.

– Он самый.

Пеппер посмотрел на меня украдкой и довольно улыбнулся. Свою красную найковскую сумку он положил на колени, прижимая к груди.

– Маринованный? Кислый-прекислый?

– Парень, да у тебя талант.

И он снова чуть-чуть улыбнулся довольной улыбкой.

Доставив подопечного домой, я быстро обнял его на прощание. Он молча переждал мое объятие; его руки остались висеть по бокам. За всю неделю совместной жизни он ни разу не обнял меня в ответ и вообще никак не выразил приязни. Ничего не изменилось и в момент расставания.

Мать встретила нас в розовом махровом халате.

– Ну вот, Джейк, наконец у тебя снова будет личная жизнь, – сказала она.– Держу пари, у тебя гора с плеч.

– Мне будет одиноко, – сказал я. – Мы очень мило провели эту неделю.

Холли взглянула на сына, стоявшего между нами с сумкой в руке, которую он так и не отпустил. – Значит, вы с Джейком ужились?

Пеппер кивнул, открыл сумку и вынул один из своих рисунков – показать матери:

– У него миллион клевых альбомов. Во, видала? Это я срисовал.

– Красота!

– Он просто Пикассо, – сказал я, легонько пожимая мальчику плечо. Он опустил глаза и улыбнулся.

Когда я вернулся домой, старуха была на улице, подметала ступеньки перед верандой. Она попыталась изобразить деликатность, но я видел, как она все поглядывала в мою сторону, пока я шел от машины к дому. Наверно, мальчика высматривала. Ее мучило, что мужчина и мальчик жили под одной крышей, одни, без присмотра, прямо у нее под носом. Это было отвратительно, непристойно, пахло темным заговором, а может, и преступными домогательствами. Я изо всех сил старался ее не замечать.

В доме было непривычно тихо без Пеппера. Не столько тихо, сколько пусто. Когда вечером я сел на диван перед телевизором, мне не хватало юного соседа. На коленях у меня лежал один из его рисунков. «Оставьте его себе, – сказал мне Пеппер перед отъездом. – Как сувенир, когда меня не будет». Это был рисунок, скопированный с Magical Mystery Tour, включая радугу, людей в костюмах моржей и разноцветные звезды. Я достал его и разглядывал снова и снова, деталь за деталью, а потом глаза у меня начали слипаться, и я с облегчением ушел в страну грез.

* * *

==>К главе 2