Я ехал к Доку, поднимая своим белым «Вольво» огромный пыльный хвост. После пяти недель засухи насыпные дороги белели, как меловые линии, протянувшиеся через нескончаемые поля пожухшего жнивья.

Я ехал с плотно закупоренными от пыли окнами. По радио играли Нила Янга:

…дуболомы и Никсон свалили
Свобода, гуляй – не хочу…

Я выкрутил громкость, перекрывая неумолчный треск щебенки, по которой ехать как по миллионам лопающихся арахисовых скорлупок.

Док Уилсон был моим преподавателем английского в сэндбургском колледже, когда я учился там в начале семидесятых. В то время никто не знал о его сексуальной ориентации; для нас, студентов, он был просто «профессором Уилсоном»; мы не видели в нем ничего подозрительного или провокационного. И только спустя несколько лет после моего выпуска, когда я работал разносчиком пиццы, пошел поток его рассказов в гей-журналах, и я снова встретился с ним уже в качестве поклонника, а потом и друга.

Его номер был в телефонной книге, так что выйти на Дока оказалось несложно. Поначалу было неловко набиваться в друзья своему бывшему преподавателю, далеко превосходившему меня годами, опытом и мудростью. Рядом с ним я чувствовал себя неуклюжим и бестолковым, я понизился до статуса щенка, домогающегося внимания хозяина.

В то время Док жил в квартире рядом с колледжем. Я заходил к нему раза 4 или 5, робея сойтись со старшим мужчиной, маститым гей-автором. Я не решался пойти дальше кратких визитов, эпизодических ленчей и обедов без малейшего намека на интимность.

Пока в один прекрасный вечер, устав от одиночества и тоски, я не утопил сомнения в море бурбона. Я пил для храбрости, еще не вполне осознавая свои намерения – каковые на самом деле заключались в том, чтобы собраться с духом и заняться с Доком Уилсоном чем-нибудь посущественнее, чем светский разговор в кафе-шантане. После десятка, ну, положим, после дюжины доз «Джека Дэниелса» фокус удался. Каждая унция* сжигала частичку моей настороженности, и вот я уже петушился, море было по колено, и я готов был своротить горы.

Чего я, правда, ловлю ворон? Долой трусость, долой хождение вокруг да около, хватит скромничать, живем только раз, ясно и ежу, и даже пьяному ежику.

И вот я стою у его порога, не помня как доехал через весь город на своей колымаге, десятилетнем «форде-галактике». И вваливаюсь в дом незванным гостем, как пьяный дебошир. А в гостях добавляю, и курю «Мальборо», прикуривая одну сигарету от другой, и несу алкогольный бред, который мне кажется гениальным, блестящим, полным находок, открытий и прозрений.

Док помалкивал; во всяком случае, я потом не сумел вспомнить его реплик.

Разумеется, на самом деле я жаждал секса – и в конце концов, после часа пьяного трепа, дождался. А что, мне было всего 24 года, я был стройный и сильный, и в ту далекую летнюю ночь показался своему бывшему преподавателю достаточно соблазнительным. Он даже, помнится, сказал, что я был в его вкусе… «такой гладенький».

И вот я лежу голый на его кровати, он щупает меня всего и дело идет к тому, что мне окажут честь и попробуют меня на вкус и на цвет. Тут я решаю проявить благородство, мол, только после вас. Я хочу сделать великодушное одолжение, поухаживать за одиноким стариком.

На самом деле он не был ни одиноким, ни стариком (ему не было пятидесяти), но я был юн, глуп и слеп от окосения и офигения.

Несколько минут я слюнявил мэтра без видимых результатов, тыкаясь носом в седеющий кустик и начиная понимать, несмотря на весь бурбон, что я далеко не в восторге от запаха, вкуса и фактуры взрослого дядьки. Нет, это не мое, сказал я себе. Но продолжал смиренно трудиться, пока… пока, собственно, ничего так и не произошло. Не помню, кто из нас взбунтовался, скорее всего, Доку в конце концов надоело мое формальное чавканье, во всяком случае, через некоторое время я уже сам лежал на спине и смотрел, как его голова ходит вверх-вниз над моим пьяным телом. Это продолжалось нескончаемо, мой дик болтался во рту у Дока онемевшей сосиской; мои отупевшие от алкоголя до полной бесчувственности нервы и мозги были неспособны добраться до вершины даже при самой что ни на есть добротной отменно длинной-длинной-длинной стимуляции.

Минут через тридцать-сорок нам сделалось смешно. Док останавливался, потом начинал снова, потом опять останавливался, и так без конца. «Безнадежно», – бормотал я одно и то же слово уже битый час. Наконец я, помнится, извинился и проковылял в ванную, намереваясь раскочегарить себя, сидя на унитазе, чтобы подготовиться и выйти к Доку на взводе и на грани. В результате я не удержался и пересек эту самую грань. Все было кончено, бессмысленно и беспощадно, и Док даже не видел. С тем же успехом я мог остаться дома и самообслужиться в своем обычном одиночестве.

Кажется, Док только рассмеялся, когда я доложил, вернувшись в спальню, о своей незадаче. Следующее, что я помню, – как проснулся уже в своей постели, поздним утром, с тошнотой, головной болью и абсолютно больной – от черных испарений стыда и раскаяния. Я был уверен, что мои непрочные отношения с Доком Уилсоном уничтожены, раздавлены моим промахом. Как я смогу снова показаться ему на глаза? Никогда. Все кончено. Назад, к одинокой жизни разносчика пиццы, просмотру порно, подглядыванию за соседскими мальчиками и тайному греху.

Но через некоторое время зазвонил телефон, и это был Док. По голосу было слышно, что Док улыбается.

– Ну как, Джейкоб, ожили после вчерашней вакханалии?

– Кажется… отчасти.

– Ах, годы юности младые, неутомимость и неугомонность, – хихикнул он. – Чудесный дар.

Позже мы решили, что сексуальный конфуз вдохновил нашу дружбу. С натянутостью и недомолвками было покончено; фиаско позволило нам признаться, наконец, друг другу, что между нами не было и никогда не будет эротической химии, и вздохнуть с облегчением.

– Должен признаться, Джейкоб, что ваш визит с самого начала поставил меня в тупик, – говорил мне Док несколько дней спустя. – Вы расселись на моем диване с бутылкой виски…

– Это был бурбон.

– …с бутылкой бурбона, простите, и разразились неожиданно красноречивым, с учетом вашего состояния, панегириком о мальчиках. Цветах жизни. Отроках. Странно, подумалось мне, а я тут причем? Почему ценитель юных созданий явился завоевывать седеющего ветерана?

– Что же же вы меня не остановили?

– Но вы так интересно излагали! Жаль было прерывать ваше вдохновение. А потом, для меня сделка получалась вполне привлекательной.

– Я такой красавец?

– Ну, – сказал Док, – из постели мне вас выпихивать не хотелось. Однако признаюсь, что, как ни смешно, на самом деле я разделяю ваше пристрастие к мальчикам. Будь вы чуть старше, я бы вас выпихнул.

* * *

Итак, общая любовь к мальчикам стала той силой, которая сплотила нас во враждебном мире. В те времена, само собой, гетеро-истэблишмент еще не видел разницы между любителями мужчин и любителями мальчиков; все гомосексуалы были персонами нон грата, тенями в подполье, изгоями, равно презираемыми в мейнстриме.

И, кстати, внутри тогдашней голубой субкультуры любовь к мальчикам считалась разновидностью не хуже прочих, и эта тема была чуть ли не самой популярной в тогдашней эротике, в сотнях фотоальбомов, журналов и 8-миллиметровых фильмах, легально распространявшихся издателями по почте и в секс-шопах больших городов.

Все изменилось, когда движение за права геев сделало сексуальность вопросом политики и ревизовало историю, чтобы подправить свой имидж. Любителей мальчиков принесли в жертву новому божеству общественного признания, их стали демонизировать сообща и гетеро-истэблишмент, и бодрые гомо-выскочки и подпевалы. Оппортунисты из бойлаверов подыграли победителям, нарядившись в шкуру заманчивой респектабельности; но были и другие, у кого оказалось больше достоинства и мужества, и они остались верны себе и своей страсти.

Док оказался в числе упорствующих еретиков. К концу восьмидесятых, когда страну стали сотрясать взрывы истерии по поводу совращения малолетних, рынок для его книг и рассказов схлопнулся. Гей-журналы и издательства приняли позу покорности перед господствующей культурой и сделались политически корректными. Любовь к мальчикам, с ее вековыми традициями поэзии и эротики, была объявлена крайней формой извращения. Фундаментальнейшая сторона мужской сексуальности подверглась репрессиям со стороны агрессивно-невежественных фанатиков – и геев, и натуралов.

«Каждая культура нуждается в своем демоне, – говорил Док. – Когда-то у нас были анархисты, потом коммунисты, теперь вот растлители детей. Мы перенесли врага из царства политики в царство секса, с улицы в спальню. Вы понимаете, что это значит? Американцы впустили полицию в свои дома! Отказались от приватности в экстазе секс-истерии. Это беспрецедентная капитуляция!»

Пока западная культура заходилась в страхе и ненависти, Док оставил свою квартиру, работу в колледже и всех своих знакомых. Он купил дом в сельской местности, недалеко от Сэндбурга, но достаточно изолированный. Деньги для него были не проблема, денег у него было достаточно. Одиночество его нисколько не огорчало, наоборот, он наслаждался своей приватностью. Чтобы не скучать, он ухаживал за садом, ходил на рыбалку на местные речки и пруды, немножко охотился со своим дробовиком 12-го калибра, сам колол себе дрова, смотрел на видеокассетах эксцентричные иностранные фильмы, которые заказывал через чикагскую компанию, прочитывал бесконечные стопки книг и периодики, писал иногда рассказы для амстердамских и нью-йоркских журнальчиков и даже находил каждый вечер несколько минут, чтобы вести собственный журнал идей, теорий и стихотворных обрывков.

В эти годы у него было несколько дружков, школьников и студентов, случайно пересекшихся с его орбитой. Он делился со мной своими историями; я при каждой возможности делился с ним своими. Истории наши, и его, и мои, с годами становились все реже, на смену восьмидесятым пришли девяностые, мальчики становились все более гомофобскими и покрывались слоями мешковатой одежды, что твои клоуны.

«Америка задрапировала своих мальчиков совсем как мусульманок, – говорил Док, – чтобы скрыть от восхищенных взоров. Это еще одна уступка силам тьмы, Джейкоб, еще одна уступка силам тьмы».

К тому октябрьскому дню, когда я вел машину под Нила Янга, мы с Доком уже черт знает сколько лет были целомудрены, как звероловы.

Я застал Дока за колкой дров. Его зеленый домик терялся на лесистом по-иллинойски склоне. Построенный в семидесятых эксцентричным затворником-фабрикантом ножей по имени Джесси Грей, дом оказался никому не нужен, когда фабрикант скончался в 1987 году от гепатита. Док купил его за гроши.

– Я видел, как вы ехали, – сказал Док, махнув топором в сторону моего пыльного хвоста. – Как у вас там в миру?

– Лежим во зле по уши.

– Давно не слышал ваш голос, дружище.

– Если бы вы поставили телефон, – сказал я, – не было бы проблемы.

– Греховная технология, – отверг Док мое предложение. – Дьявольские бирюльки. Берите поленья и идем в дом.

Я пропустил его вперед. Док был на несколько дюймов ниже моих шести футов* и на нескольку фунтов тяжелее, напоминая кряжистого лесоруба в своих синих джинсах и фланелевой рубашке. Его борода, бывшая темной и аккуратно подстриженной во времена моей учебы в сэндбургском колледже, теперь была косматой и совершенно седой – борода поэтов, отшельников и святых.

– Ну, над чем работаете, Док? – спросил я. Уже много лет я начинал этой избитой фразой, бесстыдно украденной у «Уорнер бразерс»*, но безотказно запускавшей очередную увлекательную тираду Дока.

– Я размышлял над Питером Пэном и киноиндустрией, – ответил он, деловито разгружаясь на поленницу рядом с пузатой печкой. – Вы читали саму повесть?

– Нет, только старый диснеевский комикс.

– Ха! Вот об этом я и говорю! Дисней узурпировал повесть для своих нечестивых целей. Мы имеем дело с диснификацией мировой культуры, от братьев Гримм до Алладина и Виктора Гюго, и всех он низвел до состояния отцензурированных, стерилизованных и гомогенизированных фекалий. И, разумеется, все сюжеты обратил в конформистсткие гетеросексистские басни.

– А что такого было в Питере Пэне?

– Но вы поняли, что я сказал об опухоли Диснея?

– Вроде да.

Док отряхнул руки от крошек грязи и коры и прошел к своему любимому креслу. Весь дом состоял из одного квадратного этажа, разделенного на три секции: спальня, ванная и основное жилое помещение, в одном углу которого печка, раковина и холодильник составляли маленькую кухню. Восточная и южная стены были почти полностью стеклянными, сплошные витринные окна и скользящие двери, отчего гость чувствовал себя, как в гигантском террариуме.

– Это продолжается уже больше шестидесяти лет, – говорил Док. – Белые англосаксы-протестанты конфискуют мировой фольклор. Теперь они сделали некоторые уступки новомодному мультикультурализму, но это маневр по чисто коммерческим соображениям, дань финансовой необходимости. И все равно – все, к чему они прикасаются, низводится до однотипной беззубой бездушной пастеризованной гетеросексистской требухе. Кто дал им право выпускать эту мертвящую халтуру? То есть право-то у них есть, но где же противовес? Где аутентичная кинобиография Ганса Христиана Андерсена и его юных дружков? Где аутентичная версия Пиноккио с заботливо переданным гомоэротическим подтекстом?

– И где аутентичная версия Питера Пэна, это вы хотите сказать?

– Точно, – ответил Док и сделал паузу, чтобы зажечь «кэмел» (без фильтра). Он предпочитал «инглиш овалс» и «балканское собрание», но за ними надо было ездить в специальный магазин в центре Сэндбурга, что обычно было не по дороге. Я часто привозил ему несколько упаковок в знак любезности, но сегодня забыл. Неделя с Пеппером выбила меня из седла.

– Вы помните, Джейкоб, как эту сказку изуродовал Спилберг? У него вышла приключенческая история для малышей! Сладенькая, совершенно диснеевская!

– Паршивая экранизация, что говорить.

– Паршивая – мягко сказано. Это подделка. Фальсификация. Он взял работу такого несомненного бойлавера, как Джеймс Барри, и превратил ее в банальную гетеросексуальную психологическую драму. А вы не хотите закурить, кстати?

– Нет, я бросил.

– Похвальная самодисциплина, – сказал Док, пуская колечки. – Да, вот бы Голливуду подарить нам аутентичную экранизацию Питера Пэна. Только вообразите, что там будет! Красавчик Пэн, четырнадцатилетка, представьте себе какого-нибудь цыпочку из Тинсел-тауна*…

– Представил, представил.

– Теперь представьте нашего юного лохматого героя, этого заколдованного Гека Финна, который ходит в одной изорванной набедренной повязке и в мокасинах – а то и вовсе без ничего, бесстыдно нагой. Здесь, разумеется, можно сделать отступление о такой же великолепной экранизации «Тарзана и мальчика» или «Повелителя мух».

– Договорите лучше про Питера Пэна.

– Хорошо, – сказал Док, зажигая второй «кэмел». – Вернемся к нашему герою в рискованной набедренной повязке и мокасинах. Юный предводитель племени Неверлэнда, сказочного острова Пропавших Мальчиков. Как, по-вашему, развлекаются эти мальчики, не знающие социальных табу, притом что многие из них – пышущие здоровьем подростки? Ну?

– Мне кажется, это очевидно, Док.

– Представьте себе пышную тропическую сексуальность голых мальчиков, которые вместе играют, вместе купаются, вместе спят. Представьте себе эту красоту в цвете на большом экране. Но мы останемся в категории «R»*, не будем выходить за пределы допустимого по действующим законам. Все равно у нас останется много гомоэротических возможностей. Загорелая кожа, дикарские шевелюры, стройные ягодицы и пубертатные гениталии – не в приподнятом состоянии, конечно. Представьте себе дюжины таких мальчиков, слоняющихся по пляжу, валяющихся на песке, исполняющих воинственный танец под полной тропической луной. И вот на этом фоне, на экране современного кинотеатра, наш подросток Пэн будет верховодить этим дикарским Эдемом, и оператор будет любовно выбирать ракурсы, а композитор любовно аранжировать музыку, и будут яростные бои с Хуком и пиратами, и знойная сцена с Питером и его лучшим другом в исполнении еще одного подросткового идола из Голливуда.

– Так и вижу, – сказал я. – Ничего не пожалею за билет.

Док кивал, устремив вгляд своих голубых глаз поверх деревьев за окном.

– Да, точно, знойная романтическая сцена с участием Питера Пэна и его друга в бамбуковом домике на дереве. Без особых деталей, не больше секса, чем в стандартной голливудской халтуре категории «R» – но только между двумя мальчиками! И их охраняют разноцветные попугаи, факелы бросают отсветы на бронзовую кожу, долгие смачные поцелуи, учащенное дыхание, наезд на губы, на руки на сосках, на животы и спины, блестящие от пота. Вот что такое честная экранизация, дружище! Чувствуете, насколько немыслима данная конкретная честность в данный конкретный исторический момент? Какой она вызовет страх? Какую ненависть? Какое истерическое неприятие?

– Не могу себе представить. Этого ни за что не снимут.

– Что-нибудь в этом духе могли бы снять в Европе или там в Бразилии, где-нибудь, где лучше понимают и ценят темные и языческие стороны этой сказки. В Голландии или Дании лет десять назад. Такое было возможно, хотя сейчас уже не верится. Питер Пэн с наготой и любовной линией! И даже с сексом! Да, это было возможно в более разумном мире. Это было возможно.

Мы посидели молча, давая остыть своему воображению.

– Я не отрицаю, что у гетеросексуалов есть достижения в искусстве и литературе, – заговорил наконец Док. – А также в музыке и в кино. Я всего лишь хочу той же любезности от них. Но меня возмущает, что мою историю, мою культуру, мою идентичность обкрадывают, переписывают и переделывают, превращая в восхваление гетеросексуальности. Это воровство, Джейкоб, форменное воровство.

В заключение он хлопнул по ручке кресла и удалился на кухню налить себе кружку кофе.

– И где вы пропадали? – прокричал он через плечо. – Неприятности?

– Нет, никаких неприятностей.

– Значит, какие-нибудь приятности?

– Я опекал одного парня по имени Пеппер. Его мать ложилась в больницу. Он неделю жил у меня.

– И кто же такой, о любезнейший мой рассказчик, сей парень по имени Пеппер?

– Вообще-то, – сказал я, – на самом деле его зовут Халид Робинсон. Я не знаю, откуда у него такое прозвище. Ему двенадцать лет.

– Вы шутите.

– Нет, это чистая правда. Я знаком с его матерью. По почтовому отделению. Она легла на спинальную операцию, и я получил Пеппера на целую неделю.

Док вернулся в свое кресло с кружкой кофе.

– И что, он также мил, как его прозвище*?

– О да, он очень мил. Негритенок-полукровка, прекрасная кожа и волосы, немыслимо длинные ресницы, стройный, как гончая. Веселый, умный. Восхитительный.

– Мой друг, звучит так, будто вы сражены наповал. Как далеко зашла ваша дружба?

– Какая там дружба, – ответил я. И тоже ушел на кухню, взять бутылку пива из запасов, которые всегда держал у Дока в холодильнике. Сам он к ним не прикасался, потому что не переносил алкоголь после давнего приступа гепатита. Я выхлебал пол-бутылки, прежде чем вернуться на свое место на диване.

– Ни потрогать, ни пощупать, – заговорил я снова. – Иногда он садился рядом со мной и позволял гладить себя по затылку. У него самые чудесные волосы на свете. Как хлопок. Кудрявые, мягкие.

– Да-да, я знаю этот тип, – сказал Док, лениво пуская колечки. – Праздник для пальцев.

– Но он меня ни разу не обнял. И не поцеловал. Любые нежности вызывают у него неловкость. Он и с матерью такой, так что дело не в предвзятости против мужского пола.

– Некоторые мальчики просто не умеют выражать или воспринимать знаки нежности, Джейкоб. Отца, я полагаю, в доме нет?

– Точно.

– И, надо полагать, характер у него капризный и застенчивый?

– В высшей степени.

– Знавал я таких мальчиков, – кивнул Док. – Они стесняются собственного тела, боятся показывать себя и боятся действовать. Любить таких – мучение.

– Они могут измениться?

– Вообще-то мы таковы, какими созданы природой, и не можем стать ни лучше, ни хуже. Впрочем, в данном случае мы видели только фасад и манерность, внешнее притворство, а не внутреннюю реальность. Есть вероятность, что он глубоко наслаждался, когда вы его гладили или обнимали. Но у нас нет никаких свидетельств в пользу этого.

– А, все равно он уже не со мной, – сказал я. – Возможно, я его больше не увижу. По крайней мере, без матери.

– И, возможно, все к лучшему, Джейкоб. Времена нынче опасные. Мальчикам так промыли мозги, что они ненавидят собственное тело и ненавидят нас за то, что мы их любим. Опасное, унылое время.

Я прикончил свою бутылку пива, а потом еще одну, пока мы с Доком смотрели одну из его новых видеокассет, шведскую или датскую, о мальчике, который делал рогатки из кондомов*. Телевизор у Дока был маленький подержанный «Зенит» с севшим кинескопом, на котором все картинки, и цветные, и черно-белые, приобретали оттенок сепии на старинных дагерротипах.

Вечером, пока я ехал домой, надвигались тучи, клубившиеся над сумеречным горизонтом, как темный дым. Когда я припарковался у дома, по ветровому стеклу застучали первые капли. Темнота сгущалась, дождь усиливался.

Затянувшаяся осенняя засуха кончилась.

* * *

К главе 1<==         ==>К главе 3