В конце этой ненастной недели, в последнюю субботу октября позвонила Холли Робинсон. Выздоровление шло нормально, а еще она снова поблагодарила меня за Пеппера.

– Ты его поразил, – добавила она. – Он только о тебе и говорит.

– Серьезно?

– Для тебя это неожиданность?

– Э… в общем, да, – сообщил я телефону. – Гм. Надо же. Здорово. Он просто чудо.

– Он бы хотел пожить у тебя еще.

– Правда?

– Я думаю, ему бы это пошло на пользу, – сказала она. – Мужское влияние, ну, как это называется, ролевая модель. Хороший пример.

Я неопределенно хмыкнул, стараясь не выказать чрезмерный энтузиазм.

– Да пусть приезжает, в любое время. Нет проблем. Буду только рад. – Но я не мог обойти молчанием один важный вопрос. – Ты вообще-то не забыла, что я – гей?

Она засмеялась на том конце линии:

– Нет, Джейк, не забыла!

– Понимаешь, одно дело, когда ему надо было пожить тут недельку, но вообще-то…

– Расслабься, – сказала она. – Я все понимаю.

– Я не хочу притворяться натуралом, разыгрывать спектакль.

– Джейк, все в порядке, он уже знает.

Я начал нервно теребить телефонный шнур, накручивая на пальцы.

– Давно?

– Тема всплыла на этой неделе. Мы обсудили этот вопрос. Все нормально. В наше время дети совсем другие. Они так рано обо всем узнают.

– Так ему ничего?

– Он сразу выкинул из головы. – Я так и видел, как она с улыбкой пожимает плечами. – И вообще, главное, что я всегда могу положиться на тебя.

– Спасибо.

– Я знаю, что ты ничего плохого не сделаешь.

– Ни в жизни, – согласился я негромко, думая, как она мила и наивна, и как радикально ее понятие «плохого» расходится с моим. И каким сложным и опасным вдруг стало будущее, для нас для всех. – Можешь быть спокойна.

К концу разговора было решено, что мальчик приедет ко мне в следующую пятницу, на которую пришелся Хэллоуин.

– И можешь оставить его себе хоть насовсем, – пошутила Холли. Ей нравилось изображать замученную мать, хотя Пеппер был единственным ребенком и не доставлял особых хлопот. Она и до рождения Пеппера была такая, любила поворчать. На несправедливость начальства, на счета, на проблемы с любовниками – особенно с Квинном Робинсоном, человеком, который в конце концов стал отцом Пеппера и мужем Холли. Их браку не исполнилось и двух лет, когда Квинн вдруг слинял, поступив в «Континентал бэскетбол ассоушиэйшн» и бросив Холли в Сэндбурге с маленьким Халидом на руках.

После дезертирства Квинна наше знакомство переросло в дружбу. Холли потребовалась помощь при переезде на новую квартиру, мы провозились весь уик-энд, а когда закончили, она угостила меня клубничным шорт-кейком* со взбитыми сливками. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал. Я уже несколько лет жил один в скудной простоте, больше заботясь о сигаретах и пиве, чем о пище, и не угощая себя изысками сверх случайной упаковки «Twinkies» или кексиков.

Торт со взбитыми сливками для меня был как амброзия, как забытый вкус детства, когда меня баловала мать – она умерла, когда я был еще подростком.

Потом мы несколько месяцев часто обедали вместе, всегда у Холли дома, пока Халид спал в своей кроватке. Ей нравилось готовить шикарные обеды для нас двоих, и мне нравилось у нее в гостях. Но куда вела наша дружба? Стало очевидно, что Холли надеялась на роман, что она искала мужчину, который заменит неверного Квинна и станет отчимом Халиду. Я, надо полагать, выглядел подходящим кандидатом. Беда в том, что она не подозревала, что я – гей.

В один прекрасный вечер ей пришлось услышать правду, когда четыре бутылки «Asti Spumante»* вдохновили меня на темпераментую исповедь, на очередной мой пьяный монолог, который продлился чуть не до рассвета.

Впрочем, и тогда я лишь признал себя геем, не упомянув криминальную подробность пристрастия к мальчикам. В этом вопросе я бы не прокололся ни при какой дозе алкоголя. Если мир натуралов и научился более-менее терпеть обычных гомосексуалов, к монстрам-растлителям детей он остался, мягко говоря, непреклонен.

Моя дружба с Холли пережила эту пьяную ночь без серьезных последствий. Мы по-прежнему встречались на работе в почтовом отделении, начиная день с кофе, сигарет и вялого спросонок разговора о том о сем, мы продолжали оказывать друг другу мелкие услуги типа подбросить на работу или помочь с переездом, мы по-прежнему очень тепло относились друг к другу.

Но романтические устремления Холли, естественно, обратились в новом направлении, и по понятным причинам мы перестали встречаться в нерабочее время.

Следующие десять лет Холли бегала на свидания с разнообразными кандидатами в мужья, надеясь найти Халиду нового отца. Но никто так и не удостоился этой чести.

Халид за эти десять лет подрос и стал Пеппером. Для меня он оставался просто ребенком Холли, которого я видел хорошо если раз в месяц, да и то мельком, когда заглядывал к Робинсонам. Кроме одного-единственного случая, когда он заболел корью, в семь лет. Холли взяла день за свой счет, чтобы посидеть с ним. Я зашел занести ей зарплату, и она воспользовалась случаем запрячь бесплатного бэбиситтера, чтобы вырваться на часок по магазинам. Так я остался присматривать за Пеппером.

Мальчик являл собой печальное зрелище – усыпанный коревыми крапинками, с опухшими глазами, обессиленный высокой температурой, едва видимый под кучей одеял на детской кровати в гостиной. По его сиплой просьбе я сел на полу рядом с кроваткой и скормил ему вишневое эскимо, отчего губы и язык у Пеппера приобрели ярко-красный цвет.

– Вот мама перепугается, когда увидит твой рот, – сказа я, чтобы расшевелить страдальца. – Она подумает, что у тебя страшная новая болезнь.

– Правда?

– О да, жутко перепугается.

– Я съем еще одно, – сказал он бодро и даже немножко улыбнулся. – Чтобы она точно обманулась.

Я сходил за вторым эскимо, сел рядом и, пока мальчик с ним управлялся, гладил ему потные волосы, убирая их со лба. Раз-другой он у меня засыпал прямо с мороженным во рту, как младенец с соской. Так он засыпал и просыпался, а я не убирал ладонь с его лба.

И только пять лет спустя мы с ним снова остались одни, когда мать легла в больницу на операцию.

Зато третье рондеву теперь последовало через каких-то две недели, на этот раз по инициативе Пеппера.

Я заехал за ним ранним вечером в пятницу на своем «вольво». Он улыбнулся при виде меня и позволил себя обнять – как раньше, безучастно. Я спросил, какие планы на вечер.

– Ты еще ходишь по домам на Хэллоуин?

– Что я, маленький, – сказал он. – Это будет глупо. – Он открыл свою найковскую сумку и вытащил три видеокассеты с ужастиками. – Вот, можем посмотреть видео. Если хочешь.

– Конечно, отличная мысль. Для Хэллоуина в самый раз.

– Ага, – сказал он с гордой улыбкой. – Я тоже так прикинул.

Он припас еще один сюрприз, который открыл, когда мы добрались ко мне.

– А это для верандной полиции, – сказал он, доставая из сумки баночку из-под варенья, заполненую грязью. – Ну, для старушенции на той стороне дороги.

– Это грязь?

– Это грязь с могилы. С кладбища, которое у нас пососедству.

– Думаешь, она это съест?

Пеппер замотал головой и замеялся, блеснув большими белыми зубами. – Нет-нет! Это надо подбросить под крыльцо. Чтобы принести несчастье. Это такое заклятие.

– Заклятие от чего?

– Чтобы не следила за нами. Ну, нормальное заклятие, – добавил он еще раз, не слишком вразумительно.

Больше всего меня взволновало, что мальчик упомянул о «нас»; я прямо задрожал.

– Придется дождаться темноты, – заметил я. – Устроим ночной рейд.

– Ночной рейд, – повторил он в полголоса, продолжая улыбаться озорными глазами. – Да, точно, это то, что надо.

Надо же, он ходил в поход за грязью! Я попытался представить себе, как он крадется по кладбищу Хоули-Кросс, пряча под курткой баночку из-под варенья. Получалось, что он думал обо мне, думал о нас, с тех пор как вернулся домой… Более того, думал о нас как о единой команде, как о союзниках в борьбе против общего врага. Каким-то боком он понимал, что наша дружба сулит опасности, что она бросает дерзский вызов окружающему взрослому миру.

До пресловутого ночного рейда оставалось несколько часов, которые надо было чем-то заполнить. На обед мы заказали большую пиццу в «Луиджиз», в той фирме, где я работал разносчиком после окончания колледжа. Само собой, Пеппер настоял на полном отсутствии грибов, но дал подбить себя на черные оливки и лук.

– В пицце они ничего, – сказал он. – Не так заметны на вкус.

– А грибы? Они на вкус еще незаметнее.

– Они мерзопакостные!

– Мерзопакостные?

– Да, – упорствовал Пеппер, безуспешно пытаясь не улыбаться. – Мерзопакостные-мерзопакостные! – На последнем слове он отвернулся и начал смеяться – знакомая картина, Пеппер все время смущался, когда смеялся над собственными шуточками.

Мы съели пиццу под повтор Симпсонов, прерываясь на вынос пирожных звонившим в дверь хэллоуинским вымогателям. Когда пицца и вымогатели кончились, мы раскрыли диван-кровать и улеглись рядышком посмотреть пепперовы кассеты.

– Я выбрал самые кровавые, какие были, – заверил он меня с энтузиазмом. – Особенно «Бойня». Жуть! – на нем была мешковатая спортивная курточка с надписью «Chicago Bulls» и красные тренировочные штаны. Обувь он снял. Его белые носки были грязными около пальцев. Он прижал к груди коленки, обхватив их руками, и уставился в экран, где начинался первый фильм.

В комнате было темно, ее освещало только голубоватое мерцание телевизора. При каждой особенно кровавой расправе Пеппер поглядывал на меня, улыбаясь зловещей дьявольской улыбкой, чтобы проверить, как я отреагирую. Каждый раз он пододвигался чуть-чуть ближе ко мне, и наконец я почувствовал тепло его плеча своим плечом. Это готовилось так долго и постепенно, что могло сойти за непреднамеренный контакт – мальчик просто ерзал, устраиваясь поудобнее.

Наконец первый фильм кончился – девяносто минут мочилова, а в финале просто шквал ножей, мясницких топоров и кишок. (Интересно, подумал я, почему в этих фильмах жертвы резни все время подростки? И случайно ли эта мода в кино совпала с истерией вокруг приставаний и совращений? Может быть, Америка предпочитает видеть подрастающее поколение убитым, чем сексуально активным, испорченным?) Я воспользовался пультом дистанционного управления, чтобы остановить ленту и запустить перемотку.

– Кошмарный фильм.

– Потрясный, – возразил мальчик, опять борясь с улыбкой. – Самый ужасный фильм в мире, правда?

– Правда, правда.

Лишившись предмета, требовавшего напряженного внимания, Пеппер начал устало приваливаться к моему боку, как будто хотел немного расслабиться перед следующей волной адреналина. Я освободил зажатую между нами руку обнял его за плечи, позволив ему облокотиться на меня как следует.

– Эй, – сказал я, – ты что, засыпаешь?

– Нет-нет! – ответил Пеппер испуганно. – Я не сплю.

– Ты не забыл, что у нас еще ночной рейд.

– Нет-нет! – повторил он. – А правда хорошая идея – набрать могильной грязи?

– Блестящая.

– Мы должны на нее поплевать и пописать, чтобы усилить заклятие.

– Ладно, – ответил я со смехом, – как скажешь. – Я чувствовал запах пиццы, пикантный и луковый, в его дыхании рядом с моим лицом. – Ты у нас специалист по вуду.

Он положил руку мне на ногу. Прикосновение к моему бедру было совсем легким, рука Пеппера была как пугливая птичка, готовая упорхнуть.

– Нет, правда, для усиления надо поплевать и пописать, – настаивал он, улыбаясь вслед за мной и всматриваясь в мое лицо в полутьме. – Ты поможешь?

– Конечно, мы же команда, – сказал я. – Сделаем все для победы над мерзкой немезидой.

– Мерзким пикулем.

– Ах да. Прокисшим пикулем. Совсем забыл.

– Забыл мою потрясающую шутку?

– Прости, – сказал я, и неожиданно для себя самого вдруг поцеловал его в лоб и позволил губам помедлить, уткнувшись носом в темный мускус его волос. Он ничего не сказал – так и остался сидеть с рукой на моей ноге. Неплохо, подумал я, он знает, что я гей, я его поцеловал, и он все еще прислоняется ко мне, не возражая против обнимающей его руки. Впервые за много лет я почувствовал сгущающееся беспокойство и нетерпение в животе, предсказывающие, что мальчик станет мне другом, а то и бойфрендом.

У нас оставалось еще две непросмотренные кассеты. Мы проиграли их, с перерывами на отлучки в ванную и за напитками (мальчику рут-бир*, мне «Coors»*). К полуночи Пепперов кинофестиваль завершился, и мы были готовы к партизанской вылазке через дорогу.

– Время действовать, – объявил я. – Обувайся.

Ночь была безлунная и промозглая. Пеппер застегнул молнию и надел на голову капюшон своей красной спортивной куртки, став похожим на эльфа, отправившегося на ночные проказы. Мы перемекли пустынную улицу и спрятались в тени у веранды старушки Диллон. Пеппер достал баночку с грязью из кармана на животе. Я потрогал его за плечо:

– Шеф, какие будут указания?

– Надо исполнить ритуал, – прошептал он, свинчивая крышку с баночки.

– Знаешь, твоя мать меня бы убила, если бы застукала нас здесь.

– Правда?

– На месте.

– А за что?

– За то, что шляемся по ночам, под дождем и по чужой территории.

– Нас могут посадить? – спросил мальчик, чуть не хихикая от удовольствия. – Мы нарушаем закон?

– Хватит разговоров, – сказал я. – Сделаем наше грязное дело.

Пеппер просунул руку через деревянную решетку, закрывавшую основание веранды, и вывалил кладбищенскую грязь из баночки.

– Заклинаем пикулилу, – произнес он нараспев, – грязь вернется на могилу. Если снова зашпионит, в мерзопакости утонет. Аминь.

– Неплохо сказано.

– Теперь надо сделать остальное.

– Окей, – сказал я, – ты первый.

Пеппер, который уже стоял на коленях, наклонился лицом к решетке и плюнул через нее. Я сделал то же самое и стал ждать, пока мальчик перейдет к следующей стадии.

– Осталось последнее, – прошептал он. – Но мы можем этого не делать. Это, наверно, только для маленьких.

– Ничего не только.

– Ладно. Ну, значит, я… – он подполз на коленях еще ближе, прижался к решетке и оттянул вниз резинку своих спортивных штанов. Я пристроился рядышком. Колени у меня тут же промокли и промерзли на мокрой траве. Я расстегнул молнию, нашел подходящую ячейку в сетке, прицелился через нее и с облегчением начал освобождать свой переполненный после пива мочевой пузырь. И только тогда, услышав меня, Пепперу удалось начать – сначала тонкой струйкой, но скоро она сменилась внушительным плеском об землю под верандой.

– Вау, – сказал я, толкая его локтем в бок. – Это сколько же ты выпил рут-бира?

Пеппер взглянул на меня и улыбнулся. В темноте мелькнула белизна его зубов.

– Это для заклятия, – сказал он.

– Соблюл все до капли! Ладно, теперь давай, слил-стряхнул-слинял.

Пеппер выполнил указания, слегка качнув бедрами, вскочил на ноги, и мы пошли домой.

Я принялся жать ему руку, одновременно хлопая по плечу.

– Миссия выполнена, партнер. А что теперь будет? Как оно подействует?

– Если она не перестанет следить за нами, то заболеет, или окачурится, или еще что-нибудь, – объяснил мальчик. Я заметил пятнышко от мочи, размером с никель, на его спортивных штанах спереди. – Может, через неделю, может больше, точно не знаю.

– Это твое первое вуду?

– Нет, в прошлом году я наложил заклятие на Ричарда Ванфлита.

– Который ухаживал за твоей матерью?

– Ага, – сказал Пеппер. – Он был скот. Я его ненавидел. Я наложил на него заклятие, и они с мамой скоро поссорились.

Мальчик снял куртку и обувь и заполз на диван-кровать. Я сел рядом на комковатый матрас.

– А за что ты так невзлюбил Ричарда Ванфлита?

– Он был скот.

– Да, я слышал, но… в чем конкретно это выражалось?

– Не помню, – сказал Пеппер, морща нос и глядя в потолок, заложив руки за голову.

– Ладно, неважно, – сказал я, – все равно приятно, что проклятие работает.

Пеппер не ответил. Он перевернулся на бок, лицом ко мне, и закрыл глаза. Долгий день Хэллоуина наконец измотал его. Я положил руку ему на голову и смотрел, как он спит, вызывая приятные воспоминания о моем дежурстве при нем семилетним во время кори. Невыключенный телевизор мерцал холодным голубоватым светом на другом конце комнаты – шло ток-шоу, в котором второразрядные знаменитости представляли очередного экстрасенса. Я и сам устал – на своей почтальонской службе я привык рано вставать и рано ложиться. Но я не мог уйти, не мог подняться с диван-кровати, не мог оторваться от мальчика. Еще немножко, думал я, еще чуть-чуть поглажу хлопковые кудряшки, полюбуюсь голубоватым мерцанием на щеке, влажным блеском на открытых губах.

Мне вспомнился отрывок из старых стихов Дока: «Вот откуда пришел к нам рай – из тайны на сонном лице мальчишки. Вот откуда ангелов сонм – из робкой мольбы во вздохе мальчишки. Из алхимии кожи, волос и пота, литургии чуть разомкнутых губ».

В третьем часу ночи я наконец прервал бдение, накрыл мальчика одеялом, и на остатках самоконтроля дотащился до собственной кровати. В эту неполную ночь мне снились хэллоуинские маски, бесчисленные тысячи масок, которые оживали с ужасным и волшебным криком.

* * *

Пеппер, как и положено в двенадцать лет, уже проснулся и смотрел телевизор, когда я прошаркал из спальни на следующее утро. Диван-кровать снова был сложен в диван, а мальчик сидел с краешку с миской «фрут-лупс»* в левой руке и ложкой в правой.

– А я думал, ты левша, – сказал я издали.

– Я – левша.

– А ешь правой рукой?

Пеппер на всякий случай посмотрел на свою руку.

– Вообще-то левой я только пишу и рисую, – решил он. – Остальное я делаю правой.

– Ага, – вдруг вспомнил я, – писаешь ты тоже правой.

Он засмеялся с ложкой во рту, от чего по подбордку потекло молоко. – Правда?

– Во всяком случае, вчера ночью.

Он вытер подбородок тыльной стороной руки.

– А здорово вчера было?

У него была чудная манера все время спрашивать, проверяя каждый поворот разговора.

– Потрясающе, – сказал я. – Лучший мой Хэллоуин за много лет.

– Правда?

– Для меня. А как тебе? Тебе понравилось?

Мальчик энергично закивал, потому что рот был набит кукурузными изделиями. Я оставил его доедать завтрак, а сам воспользовался ванной и пошел на кухню налить себе стакан сока.

Потом мы съездили вернуть в прокат Пепперовы видеокассеты и взять новых. Я высадил его, отправляясь за покупками, у галереи игровых автоматов на Мейн-стрит, где он мог потусоваться с приятелями. Я и сам был рад получить передышку от необходимости непрерывно развлекать ребенка. Пока что мне удавалось уберечь моего гостя от скуки, преследующей мальчиков его возраста, но для профилактики надо было немножко отдохнуть друг от друга.

Когда мы вернулись домой, погода прояснилась, облака уступили место робкому заискивающему осеннему солнцу. Как неубранный после Хэллоуина мусор, перед домом через дорогу нас дожидалась старуха, ковыряясь для виду в опавших листьях бамбуковыми граблями. Вылезая из машины, я вдруг заметил стеклянный блеск на ступеньке крыльца.

– Господи Иисусе, – пробормотал я. – Мы забыли баночку.

Пеппер захлопнул дверцу со своей стороны машины и вытянул шею, глядя через дорогу.

– Что там? Что случилось?

– Банка, – процедил я. – Куда ты ее вчера дел?

– Не помню.

– Сегодня утром она была в твоей куртке?

– Нет. – Старуха поглядывала на нас, медленно сгребая усеившие ее сад листья.

Впервые с момента, когда я вселился в дом напротив ее дома, я ощутил отчетливую нервную дрожь. Прошедшие пять лет были годами невинного целомудрия – они были пустыми и постными, но зато я мог безопасно плевать на старуху с ее подозрениями. (Остальным соседям я был по барабану.)

Теперь же, хотя пока ничего еще не случилось, по заводи моего существования пробежала тревожная рябь. Привычное равновесие было нарушено, оборона повреждена – и все это воплощал в себе мальчик двенадцати лет, стоявший рядом со мной на пешеходной дорожке.

Я бросил еще один взгляд на старухино крыльцо и вошел за Пеппером в дом.

– Это твоя банка там лежит, – объявил я, отдергивая занавеску на одном из окон в гостиной. – Видишь? На нижней ступеньке.

– Как она могла оказаться на ступеньке?

– Наверно, попалась ей под грабли.

– Наверно, я поставил ее на землю и забыл.

– Ладно, – сказал я, передернув плечом, – проехали. На банке не написано, чья она. Обычная старая банка.

– А она не снимет мои отпечатки пальцев?

Я взглянул Пепперу в лицо, проверяя, не шутит ли он. В его взгляде не было и следа юмора.

– Это обычная старая банка, – повторил я успокаивающе. – Не о чем волноваться. И вообще, старуха теперь официально подподает под действие заклятия.

Мальчик уставился в окно, проверяя, не собирается ли она уже падать замертво.

– Подподает?

– Она же сейчас подстерегала, как мы вернемся?

– Ага, – сказал мальчик, пытаясь улыбнуться. – Значит, она официально подподает?

Он стоял у окна передо мной. Я обнял его со спины и прижал к себе, коснувшись подбородком кудрявой макушки. – Конечно, она активировала заклятие. У нее, брат, ба-альшие неприятности. – Я потерся подбородком о его затылок, медленно, взад-вперед, из стороны в сторону, а потом прижался губами к волосам и поцеловал его; мой нос наполнился кислым ароматом курчавой шевелюры. Пеппер так и смотрел в окно, пока я целовал его макушку, висок, ухо, щеку. Мои руки оказались внутри его расстегнутой курточки и стали поглаживать переднюю сторону футболки с эмблемой «Chicago Bulls» и узкую костлявую грудную клетку под ней. Держа голову прямо, чтобы не помешать моим поцелуям, мальчик скосил глаза на меня.

– А можно я еще порисую, пока я у тебя?

Я поднял голову, отрываясь и разрывая чары.

– Конечно, – сказал я, продолжая обнимать его, продолжая гулять руками вверх-вниз по передней стороне его футболки. – Кстати, я хочу тебе кое-что показать. – И я повел его, придерживая руками за плечи, по коридору в свою спальню, которая была на полпути от гостиной до кухни. Я показал на столик с зеркалом – пепперов рисунок «Magical Mystery Tour» был прилеплен к стеклу лентой. – Видишь, это ты нарисовал в прошлый раз.

Пеппер повеселел при виде своего рисунка:

– Ты держишь его в спальне?

– А то. На видном месте.

– Чем он тебе так понравился?

– Начать с того, что это прекрасный рисунок. А еще он постоянно напоминает мне о тебе.

Мальчик улыбался перед зеркалом, улыбался своему отражению, обнимаему сзади и прижимаемому к моей груди.

– Это еще что, – сказал он. – Я могу нарисовать и лучше, если не торопиться.

Он осторожно высвободился из моих объятий, чтобы осмотреть мою спальню. Не успел я глазом моргнуть, как он подошел к столику и открыл ящик с моими любимыми книгами и журналами о мальчиках,где было и несколько вещей Дока. Я позволил ему лишь один короткий взгляд, а потом шагнул вперед и закрыл ящик.

– Это личные вещи, – сказал я. – Тебе неинтересно.

Что же я не дал ему рассмотреть получше? Я упускал шанс создать повод для подрывных, сексуальных разговоров. Или, наоборот, я проявлял похвальное благоразумие, притормаживая развитие событий?

Что я знал о Пеппере? Неопытный, нерешительный, его мать доверяет мне «как другу», безупречно корректному – пожалуй, безопаснее будет закрыть ящик.

Впрочем, оказалось, что Пеппер и так увидел достаточно. Было видно, что моя коллекция смутила его, он поспешно отвернулся, когда я закрыл ящик, и начал перебирать предметы на моем письменном столе, старательно избегая встречаться со мной взглядом. Надо было как-то разрядить внезапную неловкость.

– Пеппер, я не сержусь, там ничего такого не было. Это не тайна. Все в порядке.

– А я ничего и не видел.

– Я ведь не скрываю, что я – гей, ты в курсе?

– Не знаю, – пожал плечами мальчик. Он взял стэплер, положил, взял коробку дешевых шариковых ручек и стал ее вертеть в руках.

– Хорошие у тебя ручки.

– Первый сорт, – сказал я. – Дорогущие. На вес золота.

Пеппер наконец посмотрел в мою сторону. В углах губ у него пряталась улыбка. Он положил коробку ручек и взял камеру. – Она тоже дорогая?

– А это дешевка, – ответил я честно. – Старый «Polaroid» за двадцать баксов. И то, когда он был новый.

Без предупреждения мальчик поднял камеру в мою сторону и спустил затвор. Я собирался сказать: «Прости, она не заряжена», – когда спереди выполз снимок. Я не пользовался камерой уже года три и понятия не имел, что в ней оставалась кассета. (Может быть, это я делал снимки Сэндбурга для своего дружка по имени Кэлвин, который теперь жил в Денвере с женой и двухлетней дочкой? Наверно, я ему отправил письмо в духе «Привет, как дела?» с фотографиями своего нового дома и новой машины, типа того.) Пеппер держал снимок, глядя, как проявляется изображение:

– Это хороший снимок? Тебе нравится?

Я подошел, чтобы взглянуть. На снимке я смотрел прямо в камеру – средних лет мужчина с коротко остриженными рыжими волосами (седеющими), в солнечных очках-консервах, которые я забыл снять, войдя в дом.

– Композиция ничего, – сказал я, – но объект оставляет желать лучшего.

– Что это значит?

– Что я не люблю смотреть на свои фотографии. – Я забрал камеру у Пеппера и отошел на несколько шагов. – Можно лучше я тебя сниму?

Мальчик немедленно пригнул голову и поднял обе руки, закрываясь.

– Нет, – простонал он в шутовской панике. – Никаких мерзопакостных снимков!

– Ладно, кончай придуриваться.

– Я никому не разрешаю себя фотографировать!

Я смеялся, пытаясь держать камеру ровно.

– Ну что ты дурака валяешь?

Пеппер, издав нечто среднее между смехом и стенанием, проскочил мимо меня и выбежал из спальни.

Я прокрался следом и дождался, что он зашел на кухню и неосмотрительно повернулся лицом ко мне.

Я тут же щелкнул кнопкой.

Он запрокинул голову, завыл и затопал, издавая преувеличенные рыдания, как мультипликационные персонажи («Ы-ы! У-а-а!»), не переставая улыбаться собственному притворному отчаянию.

– Ну ты псих, – сказал я ему. – Подумаешь, один снимочек.

Окончив спектакль, он успокоился, пошел в гостиную и взялся за более тщательную и усовершенствованную версию обложки «Magical Mystery Tour». Оба полароидных снимка лежали рядом под лампой.

– Можешь взять их домой, – сказал я трудившемуся Пепперу. – Оставишь себе, или отдашь матери, или кому еще.

– А ты не хочешь мой снимок?

– Конечно, просто я подумал…

– Оставь себе, – заявил Пеппер. Он махнул в сторону моей спальни. – Можешь приклеить себе на зеркало.

– Прекрасная идея. А мой снимок?

– Его я могу забрать, – согласился мальчик, пожимая плечами, как будто делал мне одолжение. Он тут же прервал работу, открыл свою спортивную сумку и затолкал снимок на самое дно для сохранности. Не сказав больше ни слова, он взял пастельные мелки и вернулся к работе.

Обед в тот день был мексиканский – не фаст-фудовская имитация, а аутентичные тако из «Casa Sierra», с начинкой из свинины, куриного мяса и говяжьего языка. Пеппер в итоге съел два куриных тако, но не притронулся к свинине и говяжьему языку.

– «Taco Bell» гораздо лучше, – объявил он.

– Тебе не мешает расширить кругозор.

– «Taco Bell» лучше всех.

– У тебя дурная привычка к помойному фаст-фуду, – объявил я. – Я, к сожалению, разделяю многие твои дурные привычки, так что не мне тебя судить. А вообще-то иногда ты споришь просто из духа противоречия.

– Что это значит?

– Это значит, мастер Робинсон, что тебе просто нравится возражать… по любому поводу. Например, я утверждаю, что «Сингапур-стейшн» – худшее телешоу на свете.

– Оно классное!

– Да ты небось ни одного выпуска не видел.

– Это самое классное телешоу на свете, – заявил Пеппер, наклоняя голову над тарелкой, чтобы спрятать шаловливую улыбку.

– Нет такого шоу, – сообщил я. – Я его сейчас выдумал.

– Ты меня обманул?

– Конечно.

Мальчик опять предался безутешным рыданиям, корча гримасы, запрокидывая голову и тяня «ы-ы» и «у-а». Я потряс его за шиворот:

– Да ты, брат, просто клоун в цирке.

– Я рыдаю. – Мальчик едва удерживался от смеха. – Хнык-хнык, у-а, у-у!

– Настоящий клоун, – снова хмыкнул я. – А теперь, если ты такой умный, доедай свой тако.

После обеда Пеппер вернулся к работе над рисунком, потом еще раз прервался на несколько часов посмотреть видео («Парк юрского периода» и «Король Лев»), потом добавил последние штрихи ручкой и пастелью.

– Вот мой шедевр, – объявил он наконец. – Правда лучше стало?

– Гораздо.

Пеппер вручил мне плотный лист:

– Самое трудное – люди-моржи. Из-за них я столько возился.

– Зато получилось что надо.

– Ты его повесишь?

– Конечно. Прямо сейчас.

Мальчик пошел за мной в спальню и смотрел, как я отлепляю первый рисунок и на его место приклеиваю лентой новый.

– Хочешь забрать старый рисунок? Или оставишь мне?

– Можешь оставить, – сказал Пеппер. Он взял его у меня, открыл верхний ящик столика и положил рисунок поверх номера «Blue Jeans»*. – Можешь хранить здесь со всем прочим.

От удивления я не успел отреагировать. Пеппер закрыл ящик и повернулся ко мне, медленно и неуверенно, не зная, как я отреагирую на его выходку. Я шагнул к нему и обнял за плечи. Его руки, как всегда, остались висеть по бокам.

– Самое место, – сказал я наконец. – Это ты хорошо придумал.

– Самое место?

– Лучше не бывает.

Хотя он не мог заставить себя обнять меня в ответ, он был не против моих объятий и стоял, прижимаясь лицом к моей груди. Он был готов стоять спокойно, пока я сам не решу отпустить его. Из холла доносилась музыкальная заставка из «Saturday Night Live»*; где-то лаяла собака; где-то далеко просигналил автомобиль. Мы были одни в моей спальне, одни в доме, вне досягаемости ушей и глаз родителей, соседей и всех любопытных носов на свете. Я сжал его крепче.

– Пеппер, не пора ли тебе принять ванну.

– Лучше душ.

– Как хочешь. Если сможешь переключить вентиль.

– Ванна – это слишком долго, – пробормотал мальчик. Я чувствовал его голос грудной клеткой, как мурлыканье котенка.

– На твое усмотрение, – сказал я. – Хочешь ванну, хочешь душ.

– Не хочу ни того, ни другого.

– Ты ни разу не мылся в этот раз.

– Ну и что, – возразил он. – Я еще чистый.

Я вдруг понял, чего он так юлит.

– А я пока тебе постелю, – сказал я, предоставляя гарантию уединения. – Как тогда. Хорошо?

Он пошевелил головой, лежавшей на моей груди, кивая. Я наклонился, поцеловал теплую атласную щеку и отпустил его. Его непреодолимая стыдливость не была для меня новостью, конечно. Во время первого визита, когда его мать ложилась в больницу, он умудрился ни разу за все мытье в ванной и укладывание в постель ни на секунду не показаться голым или хотя бы в трусиках. Переодевался он исключительно в ванной за закрытой и запертой дверью, а спал всегда в тренировочных штанах, в которых ходил днем, или в больших лимонно-желтых спортивных трусах с черным найковским символом на левой штанине.

Раскладывая диван-кровать и стеля постель, я слышал, как он моется в ванной. Несмотря на капризы обызвествленного вентиля, ему удалось включить душ, но струйки звучали редко и слабо, как будто какой-то неуклюжий зверь писал в ванну. Через довольно короткое время он вышел в своей футболке с «Chicago Bulls» и в желтых трусах, прижимая свернутые тренировочные штаны и носки к груди.

– Душ работает, – сказал он. – Просто надо раскачать ручку как следует, и все получится.

– Вода была теплая?

– Вообще-то не очень.

– Да, нагреватель барахлит.

Пеппер бросил носки и штаны рядом с диван-кроватью и постоял, глядя в телевизор. Желтые трусы ярко контрастировали с гладкой темной кожей ног, худеньких ног, выглядывавших из просторных штанин, с узловатыми коленками и длинными икрами. Я сидел в кресле и смотрел на него через всю комнату. «Polaroid» лежал рядом на столе. Я взял камеру и, пока Пеппер стоял, ничего не подозревая, потихоньку прицелился и сделал снимок. Он резко обернулся ко мне, не понимая, что случилось. Я сделал еще один снимок – Пеппер, растеряно смотрящий в объектив.

– Скажи «сыр», красавчик, – поддразнил я его.

Он поднял руки и начал смеяться.

– Не надо, не надо! Я ее боюсь!

Я положил камеру на стол и взял снимки, глядя, как проявляется изображение.

– Очень мило, – сказал я. – Вот он, леди и джентльмены, знаменитая новая супермодель Халид Робинсон! Красавец мужчина! Жеребец что надо!

Пеппер изобразил приступ смертельной паники и нырнул в постель, зарывшись под одеяло.

– Прогоните ее! Она убьет меня, мерзкая тварь!

– Не бойся, милый, страшная серая камера ничего тебе не сделает, обещаю. – На двух проявившихся фотографиях был виден Пеппер, выше колен, с рукой на бедре, как статуя Пана – очень похожий на маленького Пана, с темной кожей и овечьими кудряшками, да и ушки были остренькие, как положено козлоногому мальчику. Непременно покажу Доку, подумалось мне. Как можно скорее.

Подняв взгляд, я обнаружил, что Пеппер выглядывает из-под одеяла, как Килрой*, которого рисовали на стенах американские солдаты во времена Второй Мировой. Я встал и подошел, держа фотографии.

– Посмотри, какой ты красивый.

– Я урод-я-урод-я-урод.

– Неправда, – сказал я, садясь на краешек матраса. – Смотри, два новых снимка для моей коллекции Пепперов. Посмотри, какие хорошие.

– Ты собираешь коллекцию Пепперов?

– Только начал. Но ты не очень-то помогаешь.

Мальчик немножко опустил одеяло, так что показалась улыбка со сверкающими крупными зубками.

– А в камере еще осталась пленка?

– Честно говоря, не знаю.

– Можешь поснимать, – решил Пеппер. – Только немножко.

– Ты не заплачешь?

– Постараюсь.

– Какой ты добрый, – сказал я, кладя руку ему на голову и гладя. – Да, так завтра ты возвращаешься домой. Как быстро кончился уик-энд.

– Уже кончился?

– Увы. Но я надеюсь, что ты еще приедешь.

Пеппер смотрел на меня, пока я гладил его волосы.

– На следующие выходные?

– В следующую субботу я работаю, – сказал я. – У меня редко бывают выходные в субботу, я же почтальон.

– А в субботу вечером?

Я задумчиво пожал плечами. Да, определенно мальчику у меня понравилось, он действительно хотел бывать со мной почаще. Но его присутствие могло превратиться для меня в постоянное мучение, неодолимый соблазн. Готов ли я к подобному испытанию?

Я уже это проходил. Пока что все кончалось хорошо, но хватит ли у меня нервов повторить все еще раз?

– Может быть, в следующую субботу, – сказал я наконец. – Созвонимся на неделе. Хорошо?

Мальчик энергично закивал. Через несколько минут его глаза закрылись, и он крепко уснул под одеялом. Я использовал последнюю, как оказалось, карточку «полароида», чтобы сфотографировать его спящего. Он слегка дернулся от вспышки, но не проснулся. На фотографии получилось лицо крупным планом, ресницы лежали на щеках, как тонкие черные шелковые щеточки. Я положил эту фотографию, как и два снимка с Пеппером в трусах, рядом с бумажником и ключами. Завтра отвезу их Доку, пусть посмотрит на мальчика. На моего дорогого мальчика.

* * *

К главе 2<==         ==>К главе 4