– Так это и есть твой Халид?

– Более известный как Пеппер.

– Симпатичный, – сказал Док, перебирая три фотоснимка по второму кругу. – Наводит на мысли об эльфах, бесенятах и прочих обитателях первобытных лесов.

– Точно! Посмотрите на уши!

– Восхитительно остренькие.

– Козлоногий пан, запечатленный на фотопленке.

– Какое совпадение, – кивнул Док, – с учетом нашего недавнего разговора о Питере Пэне. Но какие безобразные мешковатые шорты. Ужас. Бич американского мальчишества, постепенно заражающий всю планету.

– Да, мешковатая одежда – это тоска.

Док отложил фотографии и зажег «кэмел», чиркнув спичкой по ороговевшему ногтю большого пальца. Опять я забыл привезти ему любимые сигареты из лавочки в Сэнбурге. Я извинился за невнимание.

– В следующий раз не забуду, Док, обещаю.

– У тебя была причина быть рассеяным. Мальчики умеют поглощать внимание. Насколько я помню.

– Вы бы могли завести своего бойфренда. Если бы дали себе труд.

– Ну конечно.

– Вам ведь еще приходят письма от восторженных гей-подростков?

– Да, вместе с пенсионными чеками, – признал Док. – Это одна из величайших тайн мироздания.

Он жарил большой ломоть оленины, когда я приехал, и теперь вернулся на кухню проверить и добавить подливки.

– Жаль, вы не привезли красного вина, – бросил он через плечо. – Вышел бы классный соус.

– Если бы у вас был телефон.

– Только телефона мне тут не хватало.

– Что, если вы вдруг заболеете, или упадете и…

– Не знаю и знать не хочу.

Аромат оленины заманил меня на кухню. Я вытащил бутылочку пива из холодильника и прислонился к стене.

– Док, что вы думаете о Пеппере? Стоит ли мне приглашать его каждую субботу?

– Он оттаял по сравнению с первым визитом? Обнимается, целуется?

– На этом фронте без перемен, – ответил я. – Он любезен, но совершенно пассивен. Никаких шаловливых поползновений.

Док закрыл духовку, выпрямился и посмотрел на меня.

– Даже не знаю, Джейкоб. Ты хочешь друга или любовника?

– Если честно, я бы удовлетворился дружбой.

– Удовлетворился, – сказал Док и сделал паузу для пущего эффекта: – Да не удовлетворился.

Я хлебнул из горлышка.

– Но, сэр, все мы люди, все мы человеки. Секс приятен. Секс занятен. Даже птичкам, даже пчелкам, даже мальчикам с мужчинами.

– Ты сбился с ритма.

– Его визиты с ночевкой могут превратиться в пытку воздержания. –

Док увел меня обратно в гостиную.

– Жаркое будет готово минут через двадцать. – Он остановился у одного из больших окон, которое выходило на южную сторону, где за густыми рощами старых дубов, вязов и самшита начинались пастбищные луга. – Главное, Джейкоб, не торопи события. Принимай с благодарностью все, что мальчик тебе дает, наслаждайся его дружбой и не жадничай.

– Я понимаю.

– Конечно, ведь ты играешь в эту игру много лет.

– Но все равно нелишне было напомнить. Ох, не знаю, хватит ли у меня сил пройти через все это снова.

За обедом разговор опять топтался вокруг все тех же колебаний и сомнений.

– А знаешь, – вдруг сказал Док, – если бы Халид был членом племени Савияхо на Папуа – Новой Гвинее, ему как раз было бы пора пройти обряд посвещения в мужчины.

– А что это за обряд?

– Ни больше, ни меньше как фелляция. Каждому мальчику перед началом созревания назначается наставник, который его учит упражнениям и ритуалам… Подожди, схожу за добавкой оленины.

– Вы продолжайте, – сказал я, забирая у него тарелку. – Я принесу нам обоим. – Мы, как обычно, ели в гостиной с тарелками на коленях. – Картошки и морковки тоже подложить?

– Конечно, всего понемножку. Так на чем я остановился?

– У каждого мальчик есть поручитель для инициации…

– Верно. Обычно это дядя или другой взрослый близкий родственник мужского пола. Кульминационный момент во время инициации, причем слово кульминация здесь уместно не только в общем смысле, – это церемония массовой фелляции, которую все мальчики исполняют на группе своих наставников.

Я вручил ему тарелку.

– Мальчики делают мужчинам отсос?

– Да, групповой. Смысл в том, чтобы каждый мальчик проглотил семя своего спонсора, а тем самым и частицу его духа. Излишне говорить, что в западном обществе это состав преступления.

– Арест банды педофилов на Папуа! – объявил я голосом возбужденного диктора. – Раскрыто целое племя извращенцев и насильников, скрывавшееся в джунглях Новой Гвинеи! Подозревается дьяволопоклонство! Кстати, чудесная оленина.

– Неплохая, – согласился Док. – Всю жизнь любил дикий вкус оленины.

Мы помолчали, наслаждаясь едой и «Джипси кингс», выбранной мной музыкой. Кассета играла в «Sony», которую я подарил Доку на его шестьдесят пятый день рождения. Подержанные телевизор и видеомагнитофон ему тоже достались от меня. Он назвал все эти предметы «попыткой технологического совращения», но ни одного из них не отверг. Может быть, подумал я, стоит купить ему на следующий день рождения сотовый телефон.

Я проглотил последний кусочек оленины и отставил тарелку в сторону.

– А если бы, – сказал я, продолжая мысль Дока, – Пеппер жил в Спарте или в Афинах во времена их расцвета, он мог бы в свои года завести взрослого возлюбленного.

– Да, – кивнул Док, отставляя пустую тарелку на соседний стол, – любопытно, как современная культура почитает наследие античной Греции, умело закрывая глаза на педерастическую часть этого наследия. Не гомосексуальную, заметь, а пайдерастическую: любовь мужчин и мальчиков.

– Считавшуюся самой утонченной и чистой формой любви.

– Именно, прославленной в поэзии, песнях и рисунках. В Спарте, разумеется, такие отношения были обязательны, были частью воспитания мальчика. Но даже в Афинах, Фивах и так далее, даже там мальчик в возрасте Халида без взрослого возлюбленного огорчал бы своих родителей. Они бы стыдились его одинокого статуса. Они бы думали, что не так с нашим сыном?

– От меня, как от его взрослого знакомого, ожидалось бы ухаживание, – подхватил я. – Иначе…

– …иначе родители сочли бы себя оскорбленными. Он что, считает нашего сына непривлекательным? Не заслуживающим внимания? Несмышленым? Некрасивым?

– И обо всем современные историки исхитрились забыть.

– Да не то чтобы забыть, – сказал Док. Он пускал колечки от послеобеденного «кэмела». – По PBS недавно показывали документальный фильм, в котором упоминалась греческая любовь и признавалось, что секс между мужчинами и подростками принимался и даже приветствовался. А в Спарте, как я говорил, был даже обязателен. Но… современный ум умудряется слышать факт и не воспринимать его значение, как будто речь идет о сказках или историях про инопланетян, а не о людях и человеческой природе.

– Как это назвал Оруэлл? Двоемыслие?

Кассета «Джипси кингс» доиграла, остановилась и началась с первой стороны. Док полез в карман за новой сигаретой.

– Это и есть двоемыслие: способность знать и в то же время не знать. Черт! Пачка кончилась. – Он прошел через комнату к переполненному книжному шкафу, в котором среди прочего хранил блоки сигарет. Я собрался взять свою тарелку и отнести на кухню, когда по ней просеменил большой голенастый коричневый паук и скрылся за диваном. Док обернулся и улыбнулся на мой сдавленный возглас.

– Не иначе как жука увидел, – предположил он.

– Это был чудовищный паук, – сказал я, потирая пупырышки гусиной кожи на руках. Пауки у Дока были не те безобидные паучки, каких я иногда находил в паутине в углу у себя дома; пауки Дока были здоровенными уродами, которые прятались в поленнице и были куда крупнее и наглее городских. Собственно из-за них-то я никогда не ночевал у Дока, даже выпив опасное для вождения количество пива; я ни за что не заснул бы на диване в темноте, зная, что эти ползучие твари только и ждут, чтобы нагрянуть и наводнить собой темноту.

Дока же всякие жуки-пауки нисколько не притесняли. Он скорее наслаждался ими как средством попугать нервных гостей, создать психологическую остроту на своей территории. Странно вспомнить, как непохож был на Дока нынешнего Док давешний, Док первых лет нашей дружбы, когда он жил в маленькой квартире неподалеку от колледжа. В те времена в нем не было ничего грубого и неотесанного; типичнейший мягкотелый профессор-домосед. Его манера одеваться, ухаживать, беседовать – все говорило о человеке, в жизни не державшем в руках дробовика и не коловшем дров. При том что в реальности все было наоборот: Док родился на ферме недалеко от Сэндбурга, на окраине поселка Бишоп-Хилл. В 1929 году, в год биржевого краха. До Ф. Д. Рузвельта и его Нового Курса оставалось еще три года. Юный Чарли Уилсон рос в суровые годы Великой депрессии и Мировой войны, деревенский парень с крепкой спиной и мозолистыми руками. Когда ему исполнилось шестнадцать, война как раз кончилась.

– Представляешь, – рассказывал он мне, – я был разочарован, что не попал на войну! Я мечтал, как отправлюсь за моря воевать с немцами или японцами, как вернусь домой героем и так далее, типичные подростковые фантазии. Можешь себе представить меня с танцующими видениями Оди Мэрфи в голове!

Недопущенный к славным подвигам, Чарли окончил старшие классы школы, потом окончил Университет Западного Иллинойса, потом занял и бросил несколько преподавательских должностей на Среднем Западе. Наконец он вернулся к учебе и получил степень в Университете Айовы, и затем пять лет преподавал там английский язык на должности ассистента.

– В начале шестидесятых было удивительно легко завести мальчика-любовника, – часто вспоминал Док. – Тогдашние первокурсники очень радовали, такие наивные в сексуальных вопросах… Это даровало им неслыханную по сегодняшним меркам свободу. Только подумай: секс вообще не обсуждался публично. Гомосексуальность существовала на уровне слухов, в массовой культуре она отсутствовала напрочь. Другими словами, секс и сексуальность были абсолютно частным делом.

Никаких споров, никакого обсуждения, всяк отправлялся в неведомое на свой страх и риск. Парень мог попробовать все что угодно, тайно, и не было никаких ограничений, потому что ему не приходилось опасаться публичных распросов, и потому что не существовало пропаганды, которая убеждала бы его, будто наслаждения частной жизни должны быть причиной публичного порицания.

Это потом секс, политика и шоу-бизнес перемешались и породили это миазматическое нечестивое болото, которое затопило нас сегодня. В 1966, когда Америка увязла во Вьетнаме, и политическая преисподняя вырвалась из-под контроля, Док уволился из Университета Айовы и отправился в Северную Африку по следам Андре Жида и Уильяма Бэрроуза, двух своих любимых писателей. Он провел почти три года за границей, перемещаясь из страны в страну, из города в город, пока не осел в Танжере в домике в конце переулка в районе отеля «Аль-Дженина», где прожил несколько месяцев в сонном раю, просыпаясь по утрам под запах лимона, морской воздух и подростка по имени Азик, своего мальчика-слугу.

– Мой первый и единственный опыт истинной любви, Джейкоб. Я убедил себя, что чувство было взаимным, хотя как знать, как знать…

Смерть отца заставила его вернуться в Америку в 1968. Уход за престарелой матерью заставил задержаться. Он устроился в Сэндбургский колледж и снова стал работать «под американца», странник в чужой стране «макдоналдсов», бейсбола и цветного ТВ. Он начал писать рассказы о своих гей-впечатлениях и о любви к мальчикам. Я впервые встретился с ним три года спустя, как с преподавателем английского на первом курсе. Где-то на протяжении своего путешествия длиной в сорок один год из Сэндбурга и обратно он сочинил себя как Дока с внешностью и манерами выросшего в городе интеллектуала и денди. Только много лет спустя я открыл, что на самом деле пряталось за этим фасадом.

– Никогда не понимал твоей истеричной арахнофобии, – сказал он мне теперь, роясь в шкафу. – Пауки – такие маленькие робкие создания.

– Вы когда-нибудь думали вернуться в Марокко, Док?

– Думал ли я? Конечно.

– Но?

– Но не сложилось. Я постарел и устал. Да и райские уголки Третьего Мира, подобные Марокко, уже не те. В культурном отношении весь мир сделался американской колонией. Марокко, Филиппины, Таиланд – все теперь получают приказы из Вашингтона, устраивают облавы на так называемых секс-туристов, чтобы продемонстрировать, какими они стали современными и просвещенными.

– Вся планета – сплошной американский пригород.

– Примерно так, – сказал Док. Он перешел на кухню налить себе кофе в чашку, и держал в одной руке кофейник, в другой сигарету. – Кстати, Джейкоб, как это мы перешли с пауков на Марокко? Я что-то пропустил?

– Мне вдруг вспомнилось, какая у вас была жизнь.

– Какая скучная тема для тебя, бедняга.

Я наконец забрал свою пустую тарелку и отнес ее на кухню.

– Мне ваша жизнь никогда не казалась скучной. Особенно приключения за границей.

На лице у Дока вдруг появилось задумчивое выражение; он стоял и смотрел на меня через крошечное кухонное пространство.

– Знаешь, у меня такое чувство, как будто из моей жизни вырвали главу, – сказал он негромко. – Все годы странствий, со всеми подробностями, дневниками, фотографиями; все пропало.

Я знал, что он вспоминает о том дне в 1986 году, года большая часть его прошлого буквально превратился в дым. Полиция, получив новые полномочия по Акту о защите детей 1984 года, нашла фамилию Дока в старом списке рассылок материалов, ставших теперь нелегальными, и использовала этот факт как повод для обыска на квартире Дока. Отряд из пяти сотрудников полиции штата, почтовых инспекторов и ФБР целый час запугивал его и рылся в его его вещах; они так и не нашли никаких оснований для ареста. Но Док заплатил дорогую цену за свою свободу: он решил, что рано или поздно полицейские вернутся по его душу, и приготовился к их визиту, устроив большой костер за городской чертой. Дневники, фотографии, скромная коллекция эротики – он сжег практически все.

Когда я услышал эту историю, я поставил под вопрос стратегию Дока: «Почему вы просто не пристроили все на какой-нибудь склад? Зачем уничтожать ценный материал?» Док отвечал, что сейчас так легко говорить, но не так легко было сохранять хладнокровие и логику в тогдашней панике. Ему приходила в голову даже мысль о самоубийстве.

– Временами нелегко бороться с силами зла, со всем этим ужасом. Временами, Джейкоб, сжигание дневников и фотоснимков кажется весьма умеренным курсом действий.

Теперь, глядя на его лицо и вспоимная его слова о 1986 годе, я уже жалел, что воскресил столь неприятную тему.

– Ну, дело прошлое, – сказал я, – давайте лучше…

– А знаешь, – прервал меня Док, – несколько лет назад я пытался восстановить дневники той эпохи. Не дословно, разумеется, далеко не дословно.

– Вы не говорили.

– Мне казалось, что это частное дело. И я не уверен, что конечный продукт достоен того, чтобы на него взглянуть. Импрессионистская сборная солянка, отрывки воспоминаний, зарисовки, звуки, мелкие эпизоды.

– Я бы очень хотел увидеть их, – сказал я. – Можно?

– Не знаю, не знаю.

– Так не честно! Сперва раздразнили, а потом…

– Я их нынче ночью откопаю и сначала посмотрю сам, – сказал Док, уводя меня в комнату. За окном вечерело, и большие окна превратились в зеркала, где мое отражение двигалось вслед за отражением Дока. – Если я не сочту их слишком интимными, отдам их тебе, когда покажешься в следующий раз.

– То есть на следующей неделе или позже, – сказал я.

– В зависимости от ситуации с Пеппером, надо полагать. – Док с негромким ворчанием опустился в свое кресло. – Проклятый артрит. Ну, так что ты решил насчет Халида?

– Мы оба знаем, что я все равно разрешу ему вернуться.

– Так начертали звезды, – согласился Док. Он снова взял три полароидных снимка, и на его лице вновь появилось задумчивое выражение. – Так странно. Стоило нам заговорить про Марокко… Ты помнишь про мальчика по имени Азик?

– Да, конечно.

Док поднял один из снимков Пеппера.

– Этот мальчик мог бы быть его братом. Сходство сверхъестественное. Не понимаю, как я не заметил этого раньше.

– Да, в Пеппере есть что-то арабское.

– И его настоящее имя Халид. Это предзнаменование.

– Предзнаменование чего?

– Что я возьмусь за дневники, – ответил Док. – Да, пора стряхнуть с них пыль. – И он улыбнулся фотографиям в своей руке, как будто ждал, что мальчик улыбнется в ответ.

* * *

К главе 3 <==         ==> К главе 5