На утро в среду весь мир стал белым от инея: трава, деревья, машины, припаркованные вдоль Уитман-стрит… как безмолвные застывшие призраки травы, деревьев и машин. Перед тем как сесть за руль своего «вольво», чтобы отправиться на работу, мне пришлось откапывать в багажнике скребок и потом несколько минут чистить ослепшие окна. На парковке у почтамта флотилия джипов и грузовиков мерзла в ожидании солнца, как в сибирской дорожной пробке.

Наш почтамт был неоклассическим реликтом – серый массив из гранита и бетона, приличествующий городу, который когда-то славился вторыми в стране депо, городу, который служил перевалочным пунктом между Чикаго и городами Запада.

Интерьер был не менее старинным и величественным, с арками, колоннами и каменными полами, превращавшими контору в музей. В задней части здания, около погрузочных платформ, рядами располагались шкафы, в которых почтальоны хранили сумки и форму. Рядом находился небольшой холл, спартанское помещение с металлическими столами, пластиковыми стульями и автоматами по продаже сигарет, шоколада и прочего.

Каждый рабочий день начинался в этом помещении с кофе, пончиков и беглого взгляда на свежие газеты. Сегодня заголовок первой страницы рассказывал об известном бизнесмене, которого накануне накрыли на сексуальных преступлениях. Я присел за один из столов с чашкой кофе и шоколадным пончиком, слушая других рабочих и их предсказуемые ответы. Пожилой разносчик по прозвищу «дядюшка Эдди», реагировал особенно бурно и предложил «подвесить этого ублюдка за яйца». Он мотнул головой, и на его очки упал отблеск флюоресцентной лампы.

– Да просто отрезать, и дело с концом, – предложил Рамирес, служащий 20-ти с чем-то лет. – И никаких, блин, проблем, блин.

– Этих типов больше ничем не оставновишь, – согласился дядюшка Эдди, и все мрачно покивали. – Вот ведь скользкие гады.

В статье говорилось, что Курт Рэндалл, хозяин крупнейшего зоо-магазина в Сэндбурге, был арестован во вторник утром по многочисленным обвинениям, включая хранение детской порнографии и развратные действия. Полиция высказывала предположение, что он растлевал местных мальчиков уже двадцать лет, в том числе в бытность вожатым скаутов и тренером футбольной команды. Главной жертвой-обвинителем был 25-летний автомеханик, который на протяжении семи лет, начиная с 13-летнего возраста, подвергался сексуальному насилию в доме обвиняемого.

Со следствием, писала газета, начали сотрудничать и другие пострадавшие молодые люди, эмоционально травмированные многолетними домогательствами со стороны Курта Рэндалла.

Стоп, подумал я, как-то странно получается. Неужели никто в этом здании, в этом городе, в этой стране не способен распознать язык истерии и обмана? Неужели никто из читателей этой статьи не задумается над терминами «жертва», «насилие» и «домогательства»? Почему, например, этот мальчик вновь и вновь приходил в дом мучителя в течение семи лет, пока ему не исполнилось 20 – возраст, в котором он мог устроиться работать механиком и поселиться в собственной квартире? Неужели никого не смущает утверждение о том, что он был жертвой сексуальных домогательств? Не проще ли предположить, что если этот и другие мальчики продолжали бывать у Курта Рэндалла, то только потому, что им там нравилось, потому что они были там счастливы?

Можно, конечно, представить дело так, что их обманули и заманили играми, деньгами, соблазнами и посулами, и что в обмен на угощения и подачки их принудили к участию в сексуальных играх (а то ведь придется подумать, что нормальные мальчики участвовали в подобном по собственной охоте!) Но в чем, позвольте тогда спросить, заключается ущерб, котором они поплатились? В обмен на игры, деньги, новую одежду, любые прихоти - в обмен на все это они разрешили доставить себе сексуальное удовольствие. В любой момент эти мальчики были вольны прекратить эти встречи, вольны отказаться от всех его предложений, вольны уйти и больше не возвращаться.

Почему же, имея свободу и находясь в здравом уме и трезвой памяти, мальчики решали остаться – хотя наше общество им все уши прожужжало, хотя в школе их подвергли тотальной идеологической обработке, чтобы они не смели этого делать? Почему они возвращались не смотря ни на что, снова и снова, год за годом?

Какие же это жертвы? Где же тут растление, где насилие?

В ответ вытаскивается контраргумент: эти мальчики – жертвы, потому что взрослый, по определению, всегда за все отвечает; потому что от прекращения встреч их удерживал страх перед его угрозами; что сейчас они действительно страдают от эмоциональных и психологических проблем. Ну да, сказал бы я, сегодня у них проблемы, потому что их культура убедила их в том, что их совратили, что им причинен вред, что их мужественность поставлена под вопрос; чтобы не клюнуть на такие уговоры и не признать себя жертвой, нужно обладать особой склонностью к независимым суждениям.

И, да, в случаях настоящего принуждения и насилия, в уголовном смысле, может иметь место запугивание и злоупотребление силой; однако насилие может случиться в отношениях между любыми людьми, независимо от возраста и пола.

С какой стати надо предполагать, что все отношения между мальчиками и мужчинами основаны на насилии? Тогда уж давайте осудим разом все отношения между мужчинами и женщинами – из-за того, что бывают гетеросексуальные изнасилования и домашнее насилие. Не смейтесь, но некоторые радикальные феминистки так и делают.

И, наконец, возвращаясь к этому 25-летнему автомеханику, подавшему заявление на Курта Рэндалла, я бы сказал, что парень, который провел 7 лет своей жизни, то есть все отрочество, снова и снова возвращаясь туда, где, очевидно, был счастлив, к человеку, с которым, по всей очевидности, ему было хорошо, – так вот, этот парень, если бы общество и культура не наполнили его чувством стыда и вины, и угрызениями совести за свое поведение в подростковом возрасте, мог бы прожить до конца своих дней, имея одни лишь положительные воспоминания и мечтательную ностальгию. А теперь он жертва, теперь он с омерзительной гордостью несет звание калеки с неизлечимыми травмами.

Конечно, я ничего не сказал. Дядюшка Эдди продолжал разглагольствовать, как он кастрирует и вздернет ублюдка и извращенца, а я молчал в тряпочку.

Я был шпионом среди врагов, диверсантом в неприятельском лагере. Одно слово, и меня разоблачат. Как всегда, я потягивал свой кофе и хранил молчание.

К тому времени, как я разобрал свою почту и загрузил полные лотки в свой джип, солнце только начинало растапливать ночной иней. Цвет вернулся в мир. Небольшим полотенцем, которое я всегда вожу с собой, я стер подтаявший иней со всех стекол, передних и задних фар, номеров. Заодно я проверил шины и асфальт под машиной, нет ли там следов протечек, завершая обязательный техосмотр перед выездом.

Шла первая неделя ноября, и почты было не много, благословенная передышка перед надвигающимся наводнением сезона праздников. Мой путь, один и тот же в течение почти 5 лет, пролегал через старый жилой район, к западу от колледжа. По большей части дома на одну семью, а еще несколько многоэтажек, среди которых и та, где Док жил до того, как уехал из города - это был легкий маршрут, ровные улицы, четко написанные номера домов, ухоженные почтовые ящики, ни тебе сумасшедших псов, ни враждебных хозяев.

Мне повезло с участком, и я знал это; большую часть времени работа для меня была приятной прогулкой на свежем воздухе. Каждый день в полдень, если погода благоволила, я парковал свой джип на участке, покрытом гравием, у входа в Западный Парк – прекрасное место для ленча. В жару или холод я проезжал на несколько кварталов дальше на север к одному из ресторанов фаст-фуда на Хендерсон-стрит - Макдональдс, Бургеркинг, Пицца–хат - бульвар сплошного пластика и неона, – и старался не думать о жире, соли и холестероле, атакующих мои артерии.

Улица Томпкинса, прежний адрес Дока, была первым пунктом на моем пути после ланча. Один дом на этой улице всегда привлекал мое особое внимание. Дом семьи Фокс, самый красивый в квартале, двухэтажная кирпичная постройка с прелестной старой ивой перед домом.

В этой семье было два мальчика. Старший, Чэд, недавно уехал учиться на первом курсе университета Иллинойса, в 3 часах езды к югу от Сэндбурга. Он рос на глазах у Дока, и тот часто упоминал об «этом изысканном блондинчике из дома напротив». Между ними так ничего и не произошло. Насколько я знал, они даже никогда не разговаривали. Док попросту любовался им издали, как натуралист любуется из своего укрытия какой-нибудь особо примечательной птицей, газелью или дикой кошкой.

Студент Чэд выпорхнул из родного гнезда, но остался его 9-тилетний Райан, столь же изыскан и светловолос, как старший брат. За пять последних лет я разговаривал с ним несколько раз, по субботам, праздникам и в летние каникулы – но наш разговор сводился к банальностям на уровне «привет, как дела, клевый скейтборд», которые я успевал бросить по дороге от калитки до дома. Я не знал о нем практически ничего, кроме имени, возраста и предположительного дня рождения в феврале: каждый год в конце этого месяца Райану приходила пачка открыток, поздновато для Дня Влюбленных и заведомо рано для пасхальных поздравлений. Оставался день рождения; таким образом, через 3 месяца ему исполнится 10.

Также мне было известно, что он делил со своим братом страсть к спорту, особенно к плаванию и легкой атлетике. Несколько раз его имя (как и имя его брата) мелькало в спортивном разделе местной газеты; о братьях упоминалось как об участниках различных состязаний. Однажды этим летом даже напечатали фото Райана, где он плыл брассом наперегонки с еще одним мальчиком; только головы, плечи и руки виднелись во вспененной воде. Он выиграл тот заплыв и еще два других, в своей возрастной категории.

Я не ожидал увидеть Райана в среду, в обычный учебный день. И был приятно удивлен, когда он открыл мне входную дверь.

– Ты уже вернулся из школы? – задал я дурацкий вопрос.

– Я болею.

– Голос у тебя простуженный.

Райан нетерпеливо мотнул головой, открывая дверь шире и протягивая руку.

– Ты принес мой «Спорт Иллюстрейтед»?

– Сегодня нету, - сказал я. – Только пара счетов.

Он чертыхнулся себе под нос и выхватил счета у меня из рук.

– Но чтоб завтра был! - сказал он.

– Что ты взъелся на бедного почтальона?

– Да я его целый день зря прождал!

– Весь тираж запаздывает, - ответил я. – Вероятно, выйдет завтра. – Мы впервые стояли и беседовали лицом к лицу, и мне впервые удалось по-настоящему рассмотреть его вблизи: круглое лицо цвета розовой слоновой кости с брызгами веснушек на носу; 4 верхних передних зуба еще не успели подравняться; синие глаза такой неестественной насыщенности, что казались стеклом с неоновой подсветкой.

Еще большую округлость лицу и голове придавал безупречный как шляпка гриба венчик соломенных волос, рекордно радикальная вариация стрижки «под горшок», которой он щеголял всю свою короткую жизнь.

Он еще раз проворчал, что теперь «целый день ждать», отошел от двери и захлопнул ее перед моим носом. У меня осталось не слишком лестное впечатление о юном Райане Фоксе, когда я направился дальше по улице Томпкинса, по своему маршруту.

После работы я решил позвонить Пепперу по поводу наших возможных планов на выходные. Не меньше минуты я держал трубку в руке, собираясь с духом, чтобы набрать номер. Снова я испытывал это смешанное чувство боязни и нетерпения, это ощущение опасного, но волнующего свободного падения, срывающего мою жизнь с налетанной орбиты. Прошло уже несколько лет с тех пор, как мой мальчик Кэлвин и его приятели выросли и растворились в тумане, оставив мне неприкаянное, но безопасное и уютно-монотонное существование. И вот прежние страхи оживают с новой силой; с каждым визитом Пеппера, с каждым телефонным звонком, с каждым словом, улыбкой и прикосновением, которыми мы обменивались, я воскрешал их и впускал в свою жизнь.

Даже мое мимолетное столкновение с Райаном сегодня утром казалось туманно многозначительным, как будто всех мальчиков начало бросать ко мне какой-то невидимой проказливой силой.

После седьмого гудка я уже собирался положить трубку, когда, наконец, Холли ответила. Она мыла посуду и не слышала звонка.

– А Пеппер, – добавила она, – и не подумал поднять свою ленивую задницу. Наказание, а не ребенок.

Мы коротко поговорили о ее возвращении на работу на следующей неделе, затем я снова вернул разговор к Пепперу.

– Чем он занимается?

– Играет в нинтендо, как всегда.

– Он все еще хочет приехать ко мне в субботу?

– А то! - хмыкнула Холли своим фирменным усталым смешком. – Всю неделю я только и слышу – вот поеду к Джейку, вот поеду к Джейку…

– Серьезно?

– Он с понедельника ждет твоего звонка.

– Я же сказал, что позвоню ближе к концу недели.

– В его жизни еще не было мужчины, который держал бы слово, вот он и нервничает.

– Да, понимаю.

– Ой, только помяни черта, – сказала она. – Он, оказывается, подслушивал у меня за спиной, маленький шпик! Даю его тебе.

Последовала пауза, пока она передавала трубку сыну. Мальчик неловко промямлил: «Привет». Я представил себе, как он нервно сжимает трубку обеими руками.

– Привет, Пеппер, – сказал я, - что новенького?

– Да, ничего.

– Играл в приставку?

– Да, немного.

– Ну так как насчет субботнего вечера?

– Какого субботнего вечера?

Я не выдержал и рассмеялся, так наивно прозвучало это типично пепперовское желание подольше поиграть в кошки-мышки.

– Ты все еще хочешь остаться на ночь в субботу?

– Ну, можно, - ответил Пеппер, как если бы ему было все равно.

На заднем плане послышался голос Холли: «Ну что ты мнешься, как стыдливая мимоза!» Пеппер со смущенным смешком сказал ей, чтобы не перебивала. Я легко мог представить себе, как он пытается сдержать улыбку.

– Так мне приехать в субботу? – в конце концов спросил он, возвращая мне мой вопрос.

– Если ты хочешь, то да, конечно.

– А ты будешь не слишком усталым?

– Для тебя? Никогда.

– А можешь заехать за мной?

Я ответил, что да, он помолчал и сказал: «Хорошо. У тебя все?» Такая невежливость от неловкости не удивила меня; телефон заставлял Пеппера задавать прямые вопросы и давать прямые ответы, чего он всегда избегал при разговоре лицом к лицу; он чувствовал себя неуютно и от нервности хамил. Я милосердно отпустил мальчика, ответив немногословным «Все-все, пока».

Было 5 часов, но уже почти стемнело, опускалась холодная ноябрьская ночь. Я остался на кушетке в зале, уставившись в экран телевизора; шли местные новости. Передо мной появился сам Курт Рэндалл, которого в наручниках и в сопровождении двух полицейских в форме провели в суд округа Бойс. Судя по мерам безопасности, его держали чуть не за серийного маньяка-убийцу.

Последовала та же зловещая риторика про домогательства, насилие и неизлечимо травмированных жертв сексуального хищника. Репортеры соперничали друг с другом в умении отыграть праведный гнев и брезгливое отвращение.

Это сумасшествие, думал я. Культура психоза, ополчившаяся на ею же самой выдуманного демона, пасующая перед хаосом реальной человеческой природы. Черт догадал меня родиться здесь и сейчас, из всех культур всех стран и эпох!

В четверг солнце снова застало королевство безмолвия и холода. Мой маршрут повторял вчерашний, включая ленч в полдень на парковке у Западного Парка. Два сэндвича с болоньей, пакетик кукурузных чипсов и яблоко, которые я съел сидя в «джипе», пока мягкое осеннее солнце отогревало салон сквозь стекла.

После ленча я опять отправился на улицу Томпкинса, 609, к дому Фоксов.

Райан, должно быть, опять «целый день ждал», потому что появился в дверях, как только я ступил на крыльцо.

– Да, - ответил я до того, как он успел спросить, – пришел твой «Спорт Иллюстрейтед».

– Наконец-то, – ответил мальчишка своим обычным недовольным тоном, обеими руками выхватывая у меня пачку почтовой корреспонденции. Он был еще в пижаме: верх – рубашка с коротким рукавом, низ - штаны до колен, на обоих предметах персонажи мультиков «Уорнер Бразерс», жующий морковку Багс Банни во всю грудь.

– Ну как, Райан, - сказал я, - выздоравливаешь?

Он коснулся рукой горла.

– Мне хотят вырезать гланды. А то они что-то часто стали воспаляться.

– Не волнуйся, операция пустяковая.

– А кто волнуется? - Он закатил глаза. – Что я, маленький, что ли?

– Никак нет, сэр, - рассмеялся я, - простите, сэр.

Но Райан не слушал.

– Пусть вырежут, чтобы мне больше не болеть в декабре, когда сезон.

– Сезон чего?

– Плавания, - снизошел Райан, снова закатывая глаза. – Ты что, не знаешь, что он с декабря по март?

– А как же летом?

– А летом только свои, из YMCA.

– А зимой?

– А зимой вся школа! Ты что, вообще в плавании не смыслишь?

– Не особенно, - признался я, снова смеясь. Было что-то уморительное в разносе, который устраивал мне 9-тилетний мальчишка. – Но я читал о тебе и Чэде в газете. Прошлым летом, там еще была твоя фотография.

– Ты видел мою фотку?

– Да, - кивнул я, – ты плыл брассом. Ты тогда еще победил.

Впервые Райан по-настоящему улыбнулся. Ветерок прокрался через открытую дверь и взъерошил его светлые волосы, стрижку под «гриб».

– Я тогда победил в трех заплывах, - сказал он. – Ты знал об этом?

– Да.

– Врешь.

– А вот и знал. Я болею за братьев Фокс.

– Не надо, не ври.

– Берегись, ты наносишь мне оскорбление, - сказал я. Райан не успел ответить. Его мать неожиданно возникла у него за спиной и велела закрыть дверь.

– Не могу поверить, что ты торчишь тут на ветру в пижаме!

– Это моя вина, миссис Фокс, - сказал я, – мы с Райаном заговорились о его плавании.

Женщина взглянула на меня поверх головы ее сына и уделила мне минимальную вежливую улыбку. Почтальон – обычная деталь местной жизни, невелика птица.

– Все, молодой человек, - приказала она мальчику. – Пока не нагулял пневмонию!

– Только не надо истерики, – пробурчал Райан и захлопнул дверь, не оглядываясь. Попрощаться он даже не подумал.

Я не видел его на следующий день, но в субботу он открыл мне дверь, опять в своей мультяшной пижаме, и спросил, как будто со времени нашей прошлой встречи не прошло и секунды, видел ли я хоть одно из его состязаний.

– Ты имеешь в виду, лично?

– Уфф! Конечно лично.

– Нет, - ответил я, - боюсь, я видел только фото в газете.

– Так я и знал, что ты наврал, какой ты болельщик!

– Погоди…

– Мне нельзя здесь стоять, я нагуляю пневмонию, - сообщил он и исчез. Я стоял, глядя на закрытую дверь, не веря, что ему опять удалось турнуть меня без «до свидания».

Потом меня разобрал смех. А что еще мне оставалось? Маленький жлобский призер, уморительный тщеславный невежа. Случись это несколькими неделями ранее, я был бы одержим Райаном до безумия, я бы плел фантазии о том, во что могло бы перерасти наше знакомство, если б только… если б только.

Но теперь мои мысли безраздельно занимал Пеппер. Через несколько часов я заберу его из дому и отвезу к себе в гости с ночевкой – и мальчик сам хотел, чтобы с ночевкой, чтобы побыть со мной подольше, чтобы побыть ко мне поближе. Чего мне еще?

* * *

К главе 4 <==         ==> К главе 6