Вам интересно, почему я – сторонник легализации сексуальной активности взрослый–ребенок? Тогда читайте дальше.
Как вы, наверно, и подумали, «Джейсон Мастерс» – лишь псевдоним. О моем настоящем имени не спрашивайте, все равно не скажу: не хочу, чтобы мои знакомые в реале узнали, что я получаю удовольствие от игр со связыванием и что я люблю детей. Это сочетание, с точки зрения общества, – настоящий динамит!
Я увлекся играми со связыванием с весьма юных лет. Возможно, еще в дошкольном возрасте. Я быстро уловил, что связывание в высшей степени эротично (хотя в то время не имел слов, чтобы описать свои ощущения).
Я откуда-то знал, что родители таких поползновений не одобрят. Возможно, моя догадка проистекала из того обстоятельства, что от мыслей, как меня свяжут, возникало странное ощущение в паху, и я инстинктивно знал, что это как-то ассоциировано с сексом (мне еще оставался не один год до того открытия, что пенис годится для кое-чего помимо писания. Я даже не подозревал о существовании этого «кое-чего»).
Поскольку меня растили маленьким ханжой-сексофобом, во мне развился полномасштабный внутренний конфликт между сексуальными желаниями, проявившимися уже с 9, если не с 7 лет, и желанием быть послушным хорошим мальчиком. Мысли о сексе я считал грязным делом, а разговоры о нем – и подавно. Те, кто открыто говорил о сексе, автоматически попадали в нехорошие люди.
Еще я был ужасно чувствительным мальчиком, абсолютно не способным терпеть, когда меня дразнили; вдобавок меня научили сторониться нехороших людей – в итоге у меня в детстве не было буквально ни одного друга. Я помню, как однажды в 9 лет размышлял, что никого не зову на день рождения, и что никто не зовет меня. Я помню, как угрюмо констатировал, что мне никого звать и не хочется, и что я не представляю себе, чтобы кому-то хотелось позвать меня.
Примерно с того же времени я впервые начал думать о самоубийстве.
Учитывая, как я презирал себя за неспособность подавить сексуальные мысли и бросить мастурбацию, скорее надо удивляться, почему я так себя и не убил. Я помню, как лет примерно в 10 привязал веревку к стропилам в сарае во дворе, как опробовал скользящий узел и начал понемногу затягивать его на своей шее, чтобы проверить, очень ли трудно будет терпеть, пока не умрешь. Я помню, как поглядывал на стул у дальней стены и думал, что закончить дело будет совсем несложно. И что тогда, быть может, я обрету покой.
И это был не последний случай, когда я находился в опасной близости от самоубийства. Просто удивительно, что я еще жив.
В районе девятилетнего возраста я приобрел интересный опыт по части связывания. Я принес в школу электрический шнур – многожильную медную проволоку в резиновой изоляции – и, сам не ожидая такого от себя, предложил вдруг одному мальчику, младше меня, связать его. К моему удивлению, он колебался лишь секунду (он тоже здорово удивился) и принял предложение.
Я поставил этого мальчика спиной к столбу – несколько столбов отделяло «большую школу» от «маленькой», – и осторожно связал ему руки за столбом. Потом он с минуту поборолся, убедился, что ему не освободиться, признал поражение, и я его развязал.
Это заметил еще один мальчик, который тоже захотел, чтобы его связали, и я проделал это точно таким же способом, и он тоже поборолся с минуту, и тоже затем был мной освобожден.
К этому времени подошел третий желающий, и уже начала образовываться толпа из младших мальчиков. Пока я привязывал третьего, один из старших детей организовал очередь, и в ней уже было человек десять, и подбегали все новые.
Увы, пока я развязывал третьего, появился [убрано самоцензурой] учитель и потребовал прекратить эту игру. :-p
Этот случай подтвердил два моих предположения, одно хорошее и одно очень плохое. Хорошо было то, что я все-таки не был единственным желающим играть в связывание. Плохо было то, что теперь я определенно знал, что желание это нехорошее, раз вызвало вмешательство учителя.
У меня так и не появилось друзей, которым я бы доверил связать себя по ходу игры. Оставались только игры со связыванием самого себя, и эти игры были сплошным разочарованием, потому что я не мог связать себя по-настоящему. Я не хочу сказать, что это физически невозможно. Я и тогда знал, что есть хитрые способы связать себя так, что не сможешь освободиться. Но я не мог себе этого позволить. Я бы умер со стыда, если бы меня застали связанным, хотя бы потому, что обычно я для начала раздевался догола. Так что я никогда не связывал себя по-настоящему.
При мастурбации я представлял себе, что меня поймали, все с меня сорвали, связали и начали долго и изобретательно «пытать» путем сексуальных приставаний. Как бы я хотел, чтобы это случилось на самом деле! Но я не смел довериться другому ребенку; я думал пару раз, не попросить ли взрослого, но быстро отказывался от этой идеи. И не потому, что не доверял взрослым. Наоборот, многим взрослым я доверял гораздо больше, чем любому из сверстников. Просто я не верил, что взрослые способны посочувствовать моему желанию. Я был уверен, что взрослые осудят меня за одно только стремление к сексуальной активности. Став взрослым, я только еще больше убедился, чтоб был прав: большинство взрослых истерически реагирует на желание детей играть в сексуальные игры.
Поскольку у меня не было друзей и я ни разу не сыграл в настоящую игру со связыванием, я считаю, что меня лишили детства. Детской игре со связыванием присуща особая нечаянная радость, свежая невинность, недоступная взрослым. Эта навеки потерянная для меня возможность ныне составляет предмет моих непреходящих сожалений.
Я спрашивал себя, чтобы я сделал, если бы у меня были свои дети, и я застал бы их за игрой со связыванием – в роли связывающих или связанных. Не желая лишать ребенка детства, я бы постарался проявить больше деликатности, чем большинство взрослых. Я надеюсь, что сумел бы ограничиться минимальным вмешательством – только проверил бы, что связанный ребенок в безопасности. Если бы связанный ребенок оказался обнаженным, или при других признаках эротического уклона, я бы проявил больше осторожности и проверил бы, что, с точки зрения пленника, на самом деле он не подвергается домогательствам, и только тогда разрешил бы продолжать игру (или прекратил бы ее, если бы решил, что имеют место домогательства).
Я в высшей степени сочувствую всем детям нынешней эпохи, и в первую очередь «бондажникам» и «геям». Хотя я не считаю себя «геем», я представляю себе, под каким давлением находятся эти несчастные. Это очень похоже на то давление, которое я пережил ребенком.
Я надеюсь, что однажды здравый смысл победит, и нынешние вредоносные дискриминационные законы отправятся на свалку истории. Я молюсь, чтобы настал день, когда детям снова разрешат быть детьми и играть в любимые древние игры наших предков, не вызывая истерических воплей о «домогательствах» при малейшем намеке на сексуальность в детской игре.
Я хочу перемен в законах и, что еще важнее, в отношении общества к детской сексуальности, потому что знаю, как травмируют детей нынешняя атмосфера; потому что сам неизлечимо травмирован. Вот и все, можете теперь считать меня «психом». Я ни перед кем не собираюсь извиняться и оправдываться за свое естество.
© 2003 Jason Masters
перевела Анна Арбор, 2006