С другой стороны, если мальчик выказывал встречный интерес к молодому человеку, завязывалось знакомство. В такой паре молодой человек принимал на себя ответственность как наставник мальчика в предметах, которые не проходили в школе – морали, гражданской доблести, преданности полису, чести, честности, мужеству и т.д. Отныне эти мальчик и мужчина именовались эромен («возлюбленный») и эраст («влюбленный»); по-английски это будет лавербой и бойлавер, соответственно. Теперь они могли вместе появляться на публике и парой ходить на светские мероприятия.

Корень обоих слов, «эраста» и «эромена», – эрос, что означает любовь, взыскующую удовлетворения. Можно перевести эрос как «любовь-страсть» и «любовь-одержимость», учитывая, что у древних греков речь шла о чувстве, не требующем взаимности; эрос можно было удовлетворить плотским познанием. То же самое слово эрос употреблялось в контексте настроя на победу, жажды власти, алчности к деньгам, тоске по родному дому в странствиях или на чужбине. Другое древнегреческое слово, филос, означало либо интеллектуальную любовь, например, к искусству или философским знаниям, либо любовь-симпатию, например, в дружной семье или в сплоченной компании. Филос подразумевал взаимность.⁶   Так вот, любовь, питаемая эрастами к эроменам, обычно начиналась как односторонний эрос, охватывавший человека при виде прекрасного нагого мальчика, но в ходе педагогического общения могла перерасти во взаимный филос.

Завоевав доверие эромена как наставник, эраст делал следующий шаг и предлагал мальчику подарок. Самыми ценимыми подарками были экзотические птицы и растения, редкие и удивительные, за большие деньги привезенные из дальних стран – из экваториальной Африки или из Индии. Так что не только отсутствие свободного времени, но и недоступность дорогих подарков мешала молодым людям из экономически низших классов увиваться за мальчиками, подобно своим более состоятельным ровесникам. Эромен мог отвергнуть подарок просто потому, что тот был недостаточно изыскан и дорог.

Кандидату в эрасты обычно было от 20 до 30 лет; современники считали мужчину, вышедшего из этого возраста и продолжающего гоняться за мальчиками, чудаком и эксцентриком; его порицали и высмеивали, хотя и без юридических последствий. Общество ожидало от зрелых мужчин, что они употребят свои амурные амбиции на исполнение гражданского долга – станут отцами, женившись на юных невестах; по тогдашним обычаям, замуж выходили девушки-подростки, и только в Спарте постарше, ближе к 20 годам. В итоге женщинам не приходилось особо конкурировать с мальчиками за внимание мужей, и лишь изредка зрелые мужчины продолжали увлекаться мальчиками. Рабам любого возраста, напротив, а также негражданам полиса законы запрещали принимать роль эрастов и эроменов.

Если эромен принимал подарок, эраст мог начать сексуальные заигрывания. Таким образом, второй причиной отказа эромена от подарка могло стать нежелание вступать в интимные отношения. Обычно любовные действия начинались с того, что эраст, стоя перед эроменом, также стоящим, легким касанием пальцев стимулировал гениталии мальчика под короткой туникой, едва достававшей до колен. Для преодоления скованности мальчика в ход шла небольшая порция вина. Если эромен отзывался на ласку, то, дождавшись полного возбуждения, он мог снять или приподнять тунику; так же поступал эраст. Затем эраст садился на стул, а эромен садился к эрасту на колени, лицом к нему. Рядом на столике ждала заранее заготовленная чаша с маслом. Греки настолько освоились с педерастией, что иногда мальчики носили собственные флаконы с маслом, на шее или на поясе, декларируя свою доступность потенциальным эрастам. Заметим также, что греческие воины – а это были представители состоятельных классов, ибо только те могли приобретать оружие за свой счет, – считали ценной добычей не только пленниц, но и маленьких пленников, как свидетельствуют греческие военные хроники архаического и классического периода.⁷   И хотя в своем полисе воин не мог объявить юного чужеземца эроменом, солдатская страсть часто сталкивала с дороги светское благоразумие, совсем как в нашу эпоху.

Вместо того, чтобы оседлать колени эраста, эромен мог лечь с ним на скамью или на ложе. Сидеть полулежа было принято на симпозиумах – торжественных пирах, часто сопровождавшихся интеллектуальными дискуссиями о философии и политике. Лишь богатые могли устраивать или посещать симпозиумы; их эромены присутствовали там как почетные гости. Эрасты с гордостью демонстрировали своих подопечных на этих сборищах. Нередко хозяин симпозиума организовывал среди мальчиков соревнования в пении, танцах, декламации стихов и тому подобное. Кроме того, часто вечер завершал конкурс красоты, в котором все мальчики выступали голыми и принимали позы, демонстрируя гибкость и развивающиеся мышцы. Иногда хозяин делил конкурсантов на группы по возрасту, поскольку младшие эромены не могли соперничать со старшими мальчиками. В обычаях симпозиумов было и такое развлечение, как танцующие и поющие женщины, но те, впрочем, не пиршествовали вместе с гостями.

Если эромен не хотел, чтобы эраст проникал в него, существовала популярная альтернатива: позволить эрасту сношение между ног, при котором мужчина скользил между сжатых бедер мальчика, водя по мошонке и промежности. По-видимому, эта альтернатива была популярна у еврейских мальчиков, религия которых, в отличии от различных языческих псевдо-религиозных культов греков, строго запрещала проникновение мужчины в мужчину. Наряду с евреями сношению между ног часто отдавали предпочтение мальчики помладше, которых проникновение отпугивало из-за значительной разницы в размерах между ними и взрослыми молодыми людьми.⁸   Почему-то греки отвергали педерастический оральный секс, ограничивая сию технику лишь контактами с женщинами. Мужской оральный секс практиковался среди варварских племен в диких горно-лесистых местностях к северу от Греции, но никак не в педагогических педерастических отношениях. Также у педерастических пар не была принята взаимная мастурбация. Почему-то нет ни одного упоминания – ни в изобразительных искусствах, ни в литературе – о том, чтобы эраст использовал какую-либо технику доведения до кульминации эромена, хотя кажется невероятным, чтобы они этого не делали.

Эромен никоим образом не был обязан оказывать сексуальные милости эрасту. Отношения могли оставаться незавершенными, не дойдя ни до сношения между бедер, ни до проникновения. Однако эромену приходилось стыдливо помалкивать об отсутствии этой ожидаемой и даже общепринятой стороны их отношений. Сказав, что ничего не было, он выставлял бы себя неблагодарным по отношению к эрасту; сказав, что было, оказывался лжецом. Неблагодарность и ложь, крайне порицавшиеся в Древней Греции, свели бы на нет высокий статус мальчика как эромена (такой провал перевешивал десяток похвал). Напротив, если эромену было, что рассказать – точнее, о чем сдержанно упомянуть, – то факт интимных отношений делал честь и ему, и эрасту, как обладателю славного эромена, на зависть другим эрастам. Впрочем, для поддержания длительных отношений эромену нелишне было обладать и другими достоинствами в глазах эраста. Таковыми могли быть успехи в атлетике.

На великом множестве фрагментов керамики мы видим иллюстрации педерастических практик.⁹   Есть сцены, где молодые люди смотрят на атлетические состязания между голыми участниками; есть флирт между молодыми людьми и мальчиками; успешные и отвергнутые предложения дружбы;¹⁰   успешные и отвергнутые предложения подарков; эрасты стимулируют гениталии эроменов пальцами, сцены сношения между ног. На керамике никогда в эроменов не проникают эрасты, только пубертатные ровесники; кроме того, эрасты и эромены практически никогда не целуются – поцелуи обычай оставлял для отцов и сыновей, для братьев, для близких друзей;¹¹   исключением был город Мегара, в котором проводились публичные конкурсы педерастических поцелуев на диоклеях, ежегодном праздике весны. По идее, сцены педерастических поцелуев демонстрировали бы, что пара уже сформировала педагогические отношения со взаимным филосом. Ученые выдвигают различные объяснения, почему керамика избегает иллюстрировать интергенерационные поцелуи и проникновение, не идя дальше ухаживания. По одной гипотезе греки считали изображение проникновения чрезмерно вульгарным для столовой посуды, проводя тонкое различие между приличным (сношение между ног) и неприличным (проникновение), примерно как на современных чашках с эротическими картинками могут присутствовать голые красотки, но не откровенное изображение полового акта.

Пусть керамика останавливалась на ухаживании, в жизни педерастические отношения заходили намного дальше. Иметь эраста было почетно и престижно для эромена, и чем выше был социальный статус эраста, тем больше было чести и престижа. И все-таки отец пубертатного мальчика мог питать смешанные чувства по поводу перспективы для своего сына стать эроменом; отчасти это зависело от социального класса, к которому принадлежала семья. Педерастия всегда исходила от высших классов и, как правило, встречала меньший энтузиазм в средних и низших классах. Любящий отец из средних классов, озабоченный образованием и социализацией сына, но опасающийся приставаний потенциальных эрастов, наставлял сына: «Не разговаривай с незнакомыми. Из школы чтобы прямо домой». Да и товарищи мальчика из средних классов предупреждали друг друга об опасности стать добычей эрастов. Для отцов из высших классов типично было другое отношение; многие из них и сами в юности играли роль эроменов для своих эрастов или завидовали одноклассникам, которым довелось. В любом случае отец из высших классов чаще всего поощрял сына, хотя и предостерегал от унизительно быстрой капитуляции: наказывал не покупаться на подарки или обещания денег и политического влияния, главного искушения для сыновей аристократии и властителей. Мальчик-недотрога ценился выше – чем изнурительнее погоня, тем дороже добыча. С трудом добытый приз повышал и статус победоносного эраста в глазах соперничающих охотников за эроменами, так что игра в «неприступность», в итоге, тем не менее, завершавшаяся сдачей, была выгодна и эромену, и эрасту.

Помимо педагогических педерастических отношений существовала мальчишеская проституция, которая процветала в портах греческих полисов наряду с традиционной проституцией и вызывала озабоченность законодателей.¹²   Если юноша занимался проституцией, это, хотя и не считалось преступлением, лишало его в зрелые годы доступа в Собрание и некоторых других прав гражданина. Наказания за торговлю собой мальчику не полагалось, но он мог поплатиться позже, если в зрелые годы пытался воспользоваться любым из утраченных по собственной вине прав: его могли осудить – не за проституцию в отроческие годы, а за попытку воспользоваться отобранным правом. Проституция считалась показателем слабого морального духа мальчика и того мужчины, которым он станет, когда вырастет, в следствие чего ему возбранялось пользоваться привилегиями гражданина, требующими личной честности. Греки опасались, что если человек когда-то, пусть даже юнцом, получал плату за поступки, на которые сам не пошел бы, то эта слабость ставила под сомнение его надежность на всю жизнь. Греки не допускали в собрание человека, склонного торговать своим влиянием или голосом, подобно тому как в прошлые годы он торговал своим телом. Напротив, принятие подарка от эромена не клеймило мальчика как проститутку, поскольку подарок привязывал его к эрасту узами верности и предполагал, в отличие от проституции, запрет на услаждение других мужчин. Мальчик сохранял честь и честность, и все права гражданина.

Чтобы не выглядеть проституткой, клиенты которых ожидали пусть фальшивых, но пылких эмоций, эромен должен был никак не выказывать удовольствия или удовлетворения, когда оказывал милости своему эрасту, а также не мог выступать инициатором секса. Сцены на керамике подтверждают эту сдержанность: в запечатленных сценах мальчики, уступая эрастам в обмен на подарки, имеют скучающий вид. По представлениям греков, любовь струится из глаз; так вот, в то время как эрасты свободно пялятся, насыщая свой эрос, эромены избегают смотреть в глаза, чтобы не открыть дорогу филосу, и смотрят в небо или через плечо своему эрасту. Панибратство могло развить филос, а могло его удушить. Альтернативное объяснение состоит в том, что, пока эраст занимался своим делом, эромен, возможно, считал своим долгом молиться Афродите, богине плотской любви, благодаря ее за дар физической красоты и считая, что служит сейчас ей, а не эрасту. Если пара так и не дождалась филоса, эромен мог завести второго эраста или даже гетеросексуальную связь. Эрасты одного эромена могли погружаться в пучину ревности, доводившую подчас до кровопролития. Без взаимного филоса перед педерастическими отношениями вставала перспектива исчезновения, как только у эромена пробивалась борода, традиционный показатель вступления мальчика в возраст мужчины; при взаимном филосе отношения могли сохраниться, пусть и в несексуальной форме, на всю жизнь. На практике сексуальная сторона связи поддерживалась редко, потому что греки считали взрослого мужчину в пассивной гомосексуальной роли слабым и женственным – позорные черты личности в обществе, прославлявшем мужество. Отсюда происходило и неодобрение гомосексуального орального секса.

Поскольку общество в то же время прославляло красоту в юности, педерастическая связь доказывала эромену, что он обладает хотя бы этой ценностью, ведь именно физическая красота привела к нему его эраста. По этой причине мальчик выигрывал от педерастии, которая повышала его самоуважение, что всегда является проблемой для подростка. Подтверждение красоты мальчика приносило честь и его отцу, который гордился, что его сына заметили, подобно тому, как современный отец гордится атлетическими или академическими успехами сына. Выигрыш эраста включал воспитание воли, если успех приходил после терпеливой осады, и восхищение, а то и ответный филос со стороны благодарного эромена. Если осада так и не увенчивалась успехом, он, по крайней мере, мог снискать сочувствие товарищей – еще одна ценность в мире древних греков – за то, что старался и потерпел неудачу в благородном деле. Отец эромена был доволен, что у сына появилась ролевая модель и старший товарищ, который будет его направлять и обучать, воспитывая достойного гражданина.

Такой важный ингридиент достойного гражданина, как качества хорошего солдата, расцветал в педерастических связях, включавших филос. Взаимная связь вдохновляла эраста на героические подвиги, чтобы подать пример эромену. По этой причине военные командиры часто ставили плечом к плечу эрастов и эроменов, достигших призывного возраста.¹³ Когда эромены достигали этого возраста, их эрасты часто покупали им военную аммуницию.

Атлетические тренировки в голом виде и ухаживание молодых людей за мальчиками берут начало на острове Крит в 8 веке до н. э. Демографический взрыв, последовавший за усовершенствованием сельскохозяйственных технологий, улучшающимся климатом и ростом иммунитета к местным болезням, усугублялся традицией женитьбы на молоденьких девушках, способных рожать детей долгие годы. В качестве мер с целью замедления роста населения, помимо массовой эмиграции населения в новые колонии в Западном Средиземноморье и на Черном море, был принят ряд законов, которые принесли неожиданный побочный эффект – расцвет открытой педерастии. Затем последовало смягчение наказаний за интергенерационный секс, поскольку тот облегчал молодым мужчинам бремя долгих 10-20 лет ожидания брака и деторождения.

Знатные граждане Крита обязывались законом делить земельные владения примерно поровну между всеми сыновьями. С ростом населения размер многих владений уменьшился настолько, что уже не мог содержать благородного человека на уровне требований земельной аристократии. И вот новые законы запретили жениться мужчинам моложе 30 лет и изолировали женщин и девушек. Отныне на Крите хозяйничали мужчины. И в этом обществе, принадлежащем мужскому полу, закон запретил удовлетворение мужских инстинктов молодым людям в возрасте максимального сексуального аппетита. Поздние браки и сегрегация женщин держали молодых сексуально озабоченных мужчин в голоде. Немногие взрослые мужчины приняли женственные пассивно-гомосексуальные роли;¹⁴   большинство желало выразить свою недавно пробудившуюся сексуальность в доминирующей роли, приличествующей греческому идеалу мужества. И самым логичным выбором для них стали школьники. Зарождающаяся пубертатная сексуальность школьников распространяла в их среде удивление и любопытство, которыми знающие молодые люди могли воспользоваться для удовлетворения потребностей – как своих, так и школьников.

Но эти потребности остро нуждались в формах выражения, а открытая педерастия еще не получила общественного признания. И вот на протяжении пары поколений¹⁵ из спартанского обычая ритуального похищения невесты образовалась, как свидетельствуют источники, новая традиция ритуального похищения школьников; традиция эта вскоре сформировалась в четкую процедуру, санкционированную законами. Рыцарь (молодой земельный аристократ и воин-всадник) сговаривался с отцом школьника, которого желал похитить. Отец назначал время и место для встречи будущего похитителя со своим сыном. Сына оставляли в неведении о заговоре, зато отец обеспечивал присутствие товарищей сына, соседей и родственников, и те вставали на его защиту, когда появлялся рыцарь. Защита эта была чистой формальностью, если отец дал согласие на похищение – когда рыцарь обладал достаточно высоким социальным статусом, богатством и доброй репутацией. В противном случае товарищи сына честно старались отбить нападение, и дело могло дойти до настоящей драки между ними и рыцарем и его пособниками. Если отец искренне хотел предотвратить похищение, он выбирал сыну товарищей, действительно способных противостоять клике молодого аристократа. Чего не мог сделать отец – так это совсем спрятать сына, потому что тем признал бы его убогость, отсутствие в нем качеств, делающих мальчика желанным для благородных похитителей. Итак, если отец полагал конкретного претендента неспособным позаботиться о сыне, он пытался предотвратить конкретное похищение. Не успевала разыграться номинальная или реальная битва в защиту школьника, тот, зная о критских обычаях, уже догадывался, что происходит – что его похищают, – и, если мальчик отказывался подчиниться, ритуал прерывался, поскольку закон запрещал рыцарю посягательства в отношении мальчика на любом этапе.

В случае успешного похищения на похитителя ложилась ответственность за заботу о школьнике. Пара отправлялась в дикий лес и горы, где проводила два месяца. Молодой аристократ удовлетворял свой сексуальный аппетит,¹⁶   но вместе с тем нес обязанность по дальнейшему общему образованию мальчика, заключавшемуся в привитии греческих идеалов, уже описанных выше, а также обучении искусству охоты. Через два месяца молодой аристократ и мальчик возвращались в полис, и похититель преподносил похищенному дары на пышном публичном празднике. Дары обязательно включали следующие три элемента: военную аммуницию, чтобы мальчик принял роль защитника полиса, быка, чтобы мальчик принял роль кормильца, и кубок, чтобы мальчик принял роль инициированного члена мужского сообщества. Обычно за этим следовало еще множество подарков. И только после представления всех подарков мальчик мог решить, принять ему этого рыцаря или отвергнуть. Отказав, он отвергал и подарки, сохраняя лишь уже полученные и достаточно сомнительные преимущества двухмесячного опыта жизни в диком краю. Приняв предложение, мальчик становился эроменом молодого аристократа, а тот – его эрастом. Более того, узы между этими двумя создавали союз между их семьями, совсем как обычный брак.

К середине 7-го века попытки обуздать рост населения принесли плоды. Крит прекратил экспорт избытков населения в новые и старые колонии. Мир, закон и порядок воцарились на острове до середины 6-го века, когда персы заблокировали торговлю с восточными городами, торговлю, которая играла большую роль в процветании Крита.

Критские педерастические обычаи, кроме ритуального похищения, достигли вначале Спарты, имевшей тесные торговые и политические связи с островом. Спарта институционализировала эти обычаи к концу второй мессенской войны (ее датировка остается спорной, в качестве момента окончания историки приводят 660, 630 или 615 год до н.э.) По преданию, полулегендарный законодатель Ликург изучил все критские традиции и законы и те, которые счел желательными, перенес в Спарту. Несколько поколений, хотя сколько именно, неизвестно, спартанцы практиковали педерастию еще до ее законодательного оформления.

Спарта не стала сегрегировать своих женщин и девочек, как Крит, а вместо этого отделила от общества своих мальчиков. С семи лет мальчик жил в казарме, лишенный отцовского покровительства. Старшие обитатели казармы, которым было по 25–30 лет, отвечали за обучение групп молодежи. В третьем из четырех 6-летних периодов жизни мальчика и юноши (первые 6 лет ребенок жил в семье, далее следовал первый 6-летний срок в казарме) его лишали всякого имущества, кроме плаща (не путать с туникой), и отправляли жить в сельской местности с группой ровесников (спартанцы называли ее стаей) под предводительством вожака из следующей возрастной группы. Живя под открытом небом, стая держала в страхе илотов (порабощенных мессенцев): их избивали, грабили, иногда убивали. Казарменное питание сводилось к миске жидкой каши, что толкало голодных мальчиков на поиски пищи путем воровства. В то же время пойманных на воровстве подвергали порке, причем часто устраивалась совместная порка нескольких мальчиков как состязание в стойкости – способности сносить самое долгое и жестокое истязание, не жалуясь и не морщась. Порой в ходе такого соревнования дисциплинарий мог запороть мальчика до смерти. Помимо прочих ограничений, мальчику запрещалось мыться, кроме нескольких праздничных дней. Но было и послабление: ученику разрешалось завести любовника, либо из своей стаи, либо из старших мальчиков, и получать от него моральную поддержку. Казарменные порядки поощряли такие связи, как между мальчиками-ровесниками, так и педерастические¹⁷. Расчет делался на то, что гомосексуальные пары гоплитов¹⁸   тверже стоят плечом к плечу в фаланге, чем просто товарищи, не имеющие такой прочной эмоциональной привязанности.

Спарта не осталась одинока в заимствовании критской педерастии. Посредством морской торговли и колонизации к началу 6-го века обычай распространился по всей Греции и островам Эгейского моря, а затем перекинулся на Понт (черноморское побережье Анатолии), Великую Грецию (греческие колонии на берегах Италии), побережье Сицилии, Южную Францию, Восточную Испанию и Северную Африку. Всюду в оправдание приводилось три довода: ограничение рождаемости, лояльность между соратниками и, главное, педагогика. Обычаи варьировались от места к месту; некоторые полисы делали упор на педагогику, а не на эрос, другие, такие как Беотия, – на товарищество, укрепляющее моральный дух и стойкость пехотной фаланги в бою, а прочие, такие как Фессала и Фебы, предались необузданному плотскому эгоистическому упоению юностью. Ритуальное же похищение перекочевало только в Коринф.

Афины, которые тогда еще не стали военным соперником Спарте, подхватили педагогическую педерастию к концу 7-го века до н. э. К этому моменту Афины и другие полисы уже захватили все удобные для колонизации точки, да и конкуренция со стороны Карфагена и Этрурии ограничила возможности расширения западных колоний – возник даже обратный поток людей из брошенных колоний, искавших убежище в космополитских Афинах. В Афины же прибывали ионийцы и эолийцы, бежавшие от военных действий Персии в Западной Анатолии и на восточном побережье Эгейского моря. У Афин и других полисов оставалось только два средства борьбы с демографическим взрывом – педерастия или выбрасывание лишних младенцев. В итоге Афины трижды прославились: блистательной интеллигенцией, блестящим образованием молодежи, из которой вышла эта интеллигенция, и педерастией как механизмом этого образования. «Греческое чудо», центром которого стали Афины, воспользовалось подростками к вящему благу самих подростков. В момент величайшего триумфа Афины пережили наплыв талантов со всего греческого мира. Солон (639-559 до н.э.), знаменитый своими экономическими и социальными реформами, в своих усилиях умиротворить растущее недовольство класса землевладельцев-гоплитов легализовал педерастию¹⁹. В дальнейшем она развивалась параллельно растущей утонченности афинского общества в области искусств и наук.

Повсюду, где распространялась педерастия, местные мифы и легенды подвергались трансформации и начинали выражать педерастические пристрастия богов и героев. Так, Зевс похитил Ганимеда (знаменательным образом, на Крите) уже не для того, чтобы тот подносил ему чашу на пирах, но чтобы подвергнуть ритуальному изнасилованию. Ахилл и Патрокл из просто компатриотов превратились в любовников. Племянник и товарищ Геракла по приключениям Иолай принял еще одну роль, эромена Геракла. Царь Минос овладел Тесеем, а тот в свой черед овладел Пирифусом. Делая педерастию приемлимой для богов и героев, греки делали ее приемлимой и для простых смертных. Моменты поправок в мифах и легендах, если их удается заметить, служат неплохим индикатором места и времени, когда данная практика получила официальное одобрение в том или ином обществе. Так, ни в «Илиаде», ни в «Одиссее» Гомера нет упоминаний о занятиях атлетикой в голом виде или о педерастии, что указывает на неизвестность этих обычаев грекам минойского периода (до 12-го века до н.э.) К концу же 5-го века из всех главных богов один Арес оставался без эромена; не были обделены и большинство легендарных героев. Полисы проводили ежегодные празднования в честь местного героя, принесшего им педерастию, гимназии заполнялись статуями препубертатного Эроса, подростка-Гермеса и взрослого Геракла – все нагие, – которые символизировали дружбу, красноречие и физическую силу соответственно.

Как стремительно, зародившись на юге, обычай распространился на север и во все стороны, так с не меньшей быстротой он начал отмирать в начале 2-го века до н.э., и к концу этого века уцелел лишь в некоторых отдаленных полисах на севере Греции. Впрочем, отдельные изолированные анклавы бытования педерастии просуществовали до 2-го века н.э., когда, после объединения и унификации Греции сначала Македонской, а затем еще Римской империями, началось распространение христианства, и оно уже покончило с этим явлением повсеместно. С упразднением армий отдельных полисов педерастические пары уже не могли рассчитывать биться плечом к плечу, и от того меньше мужчин стали связывать себя с мальчиками. Во-вторых, началось драматическое сокращение населения, и не только в результате кровавых усобиц между греческими полисами и лигами, которые они образовывали, но и в следствии массовой эмиграции талантов из Греции на территории, завоеванные Александром Великим (356-323 до н.э.), сыном Филиппа II. Шла эллинизация Восточного Средиземноморья, Ближнего и Среднего Востока, а позднее и Римской империи, после того как Рим завоевал эллинизированные области (будучи в тот момент еще республикой), и эта эллинизация поглотила избыток эллинского населения. В-третьих, на последнем этапе, распространившееся христианство осудило всякий секс, не направленный на продолжение рода; последний сочли оправданным, так как христианская церковь стремилась расширить свои ряды. Началась гомофобия, для обоснования которой были привлечены специально подобранные пассажи из библии.

За много веков до того, как отцы христианства осудили педерастию, Платон (427-347 до н.э.) дал письменное изложение философских воззрений, своих и Сократа (469-399 до н.э.)²⁰. В Платоновом Симпозиуме («пир») Сократ признает педерастию, когда замечает, что восхваление красивых мальчиков питает их тщеславие и делает их трудной добычей. В Протагорасе («диспут») Сократ не отрицает, что сам увлекается мальчиками. Его застольная речь в похвалу бога Эроса фокусируется на любви к мальчикам, чья красота неизменно его вдохновляет (Симпозиум). В Федре он высказывает несбыточное пожелание, чтобы эромены оказывали милость не только своим эрастам – тогда и ему перепало бы наслаждение общаться с ними. Однажды за обедом перед Сократом мелькнул обычно скрытый туникой участок кожи на внутренней стороне бедра мальчика, сидевшего напротив, – и философ внезапно потерял решимость поговорить с этим мальчиком, как намеревался вначале. Впрочем, в том же Симпозиуме Сократ заявляет, что главная любовь его жизни – это любовь к родному городу, Афинам, тем самым подразумевая, что влюбленному (эрасту) необязательно опускаться до чувственных удовольствий, чтобы выказать чувства к предмету любви (эромену). Далее он называет себя эрастом мудрости, отказывающимся от соблазнов плотской педерастии, чтобы не осквернить чистоты преследования более высокой цели. Осквернение есть результат порабощения души человеческими страстями, то есть целью более низкой, чем мудрость²¹. С другой стороны, в Эвфидемусе Сократ утверждает, что эромен не осквернит стремления к мудрости, если возляжет со своим эрастом – таким образом, ситуация несимметричная: мудрый эраст воздержится от чувственных удовольствий, а эромену они только помогают в поиске мудрости.

Сократ умеет примирить свое неравнодушие к юной красоте со своим стремлением к мудрости. Он начинает речь в свою защиту с оправдания поиска формы Красоты²². Этот поиск открывает путь к Красоте, хоть это лишь первый маленький шаг далекого путешествия. Сократ предлагает идти от поиска прекрасного тела к поиску многих прекрасных тел, затем перенести поиск с красоты тел на красоту деяний, затем на красоту познания и, наконец, на саму Красоту как аспект Добра²³. В контексте этих дискуссий Сократ неизменно приводит в качестве примера юную мужскую красоту и вызываемый ею педерастический отклик. Такая отзывчивость показывает, что человек обладает благой душой; эротический же отклик на женскую красоту, напротив, показывает, что человек обладает благим телом, поскольку от такого отклика плодятся дети и продолжается род людской. При всем при том благая душа важнее, ибо позволяет человеку преодолевать ограничения, которые свойственны любому, сколь угодно благому телу.

Что до эромена, ищущего мудрости, его благодарность побеждает в нем разум, когда он ложится со своим эрастом, но благо, которое эраст взрастил в своем эромене, не обесценивается. Плотская связь лишь опускает их на более низкий уровень Блага, чем тот, что они обрели бы, если бы воздержались. И все же, чем дольше они останутся девственными, тем к более высокому Благу смогут подняться.

Нет ничего неестественного в том, что Платон излагает философию в педерастических метафорах. В современной ему Греции не было преклонения перед гетеросексуальностью, свойственного современной кино- и телеаудитории. В Афинах, как и на Крите, в чисто мужском обществе, исключившем женщин и девушек и презиравшем гомосексуальность между взрослыми, единственной романтикой оставались педерастические отношения. В этой атмосфере взрослые не могли устоять перед красотой мальчиков, а юнцы, в свою очередь, с благодарностью восхищались мужчинами, которые восхищались ими. Все общество было пропитано культом героев.

Ученик Платона Аристотель (384-322 до н.э.) имел взгляды на педерастию, близкие к современным, и упоминал ее не столь часто. Согласно Аристотелевской Этике Никомаха, некоторые люди имеют дурное естество и находят удовольствие в неестественных актах. Дурное естество может происходить от болезни или от привычки, и последнему примером служат эромены, из которых вырастают эрасты²⁴. С таким своим мнением о повсеместной практике Аристотель оставался в меньшинстве.

Помимо Древней Греции немного было культур, возведших в ранг обычая общечеловеческие наклонности к сексу между разными поколениями. Мало какие из природных универсальных человеческих желаний становились объектами столь универсальных культурных запретов. В тех культурах, где педерастия не было запрещена полностью, ей отводилась весьма ограниченная роль обряда при посвящении мальчика в мужчины, и, как правило, этим одним актом все и кончалось (например, у различных племен Новой Гвинеи практикуется анальное проникновение в пубертатных мальчиков, или же им, давно лишенным материнского молока, дают добровольно-принудительно испить «отцовского молока»). С другой стороны, пусть пример Древней Греции и уникален, но ведь именно в Древней Греции цивилизация достигла невиданных до того высот. Ее заслуги перед западной культурой неисчислимы: ею изобретены философия, демократия, изобразительное искусство, архитектура, музыка, драма, поэзия, медицина, естествознание, математика, геометрия, астрономия, история, частная собственность, уважение достоинства человека как частной личности и прочее. Многие аспекты западной цивилизации впервые заявили о себе или достигли высот именно в Древней Греции. И мальчики, росшие в педерастическом окружении молодых наставников-мужчин, сыграли важную роль в становлении этой цивилизации.

Изложенное подтверждает, между прочим, что травмирующие последствия интергенерационных связей для мальчика в современном обществе не есть неизбежное следствие этих связей самих по себе; травмы обусловлены существующими запретами, из-за которых начинается расследование, допросы, медосмотры, собеседования с адвокатами стороны обвинения и стороны защиты, вмешательство психологов и социальных работников. Если бы пубертатная «жертва» получала почет, престиж и похвалу, а не стыд, позор и обвинения в нарушении табу, можно было бы меньше опасаться последствий в виде будущих психозов, которые столь часто угрожают ребенку при нынешнем положении вещей. Речь не идет о том, чтобы оправдать такие ситуации, как случаи с католическими священниками в Массачусетсе; древние греки тоже не одобряли разнузданности, признавая лишь долговременную связь с одним мальчиком. Но у нас человек, принявший роль наставника и оказывавший отеческое внимание одному мальчику, если это было сопряжено с физической любовью, карается по той же статье, что социопат – массовый растлитель мальчиков, разве что с меньшей суровостью, хотя и это не гарантировано. Возможно, при всей грандиозности вклада древних греков в современную культуру, нам еще есть что у них почерпнуть. Возможно, нам надо добавить к унаследованным от них сокровищам еще одно – культуру благородных педерастических педагогических отношений, причем сделать это как ради блага юных жертв, так и ради блага самого общества, которое, как знать, может выиграть от этого не меньше, чем общество классической Греции.

Кайл
19 марта 2002
перевела с английского Анна Арбор под присмотром pb, апрель 2006
 

Dover, K.J., Greek Homosexuality (MJF Books, New York, 1989)

Percy III, William Armstrong, Pederasty and Pedagogy in Archaic Greece (University of Illinois Press, Urbana and Chicago, 1996)

Дополнительные материалы взяты из лекций, дискуссионных групп и различных справочников, монографий по истории и обзоров, сделанных с учебными целями.